Мир Дому. Трилогия (СИ) - Шабалов Денис - Страница 273

Совесть давно сгнила. Совесть – такой же отход человеческого организма, как и все остальное. И так же, как и любые наши отходы, давно пущена на Химию. Два огромных цеха в Центральном модуле Гексагона перерабатывают все наши отходы. Дерьмо, удобренное химикатами, – в компост, в брикеты сухого топлива, в порошковые удобрения, замешанные с фосфатами. Моча – в очистку, опреснители и фильтры, возвращаясь затем в трубы, разбавляя и без того жидкую водичку. Ей‑то мы моемся, её‑то мы и пьем. Все это разлагается там, в цехах Химии. Дерьмо вперемешку с совестью. А вместе с ними – и доброта, и верность, и честь, и уважение к людям. И многое другое. Все то, о чем говорят хорошие книжки на полке у Армена.

– Номера – на выход! Быстро, быстро, быстро!.. Опоздаем – завтрак будет в ужин!

Мы вываливаем из сортира в коридор – но здесь тормозим. Бригадиры суетятся под пристальным взглядом капо‑два, шустрят дубинками, формируют из серой массы строй, уплотняя его, прижимая к стене – пропустить на утренние процедуры следующий отряд. Дальняя камера уже открыта, и навстречу рысцой шустрит Двадцатый. Крысы сразу забывают и о завтраке, и о резиновых палках – они свистят, орут, закатывают глаза, чмокают и хватаются за причиндалы… Демонстрируют интерес. Да и как не пошуметь, если в дальней камере обитают девки?..

Девкам в Гексагоне проще. Им не жечь легкие на Химии, не рвать жилы грузчиками, не стоять на Конвейерах… Их куда меньше, чем мужского контингента. Меньшая часть их работает в Родильне, принимает свежее пополнение, будущие рабочие единицы Завода – или «суками» на Малолетке, рулят подрастающими шкетами. А бóльшая… Бóльшая без устали трудится в Борделе. Работают, не покладая рук и прочих частей организма. Машины знают потребности человеческой единицы и с механической точностью обеспечивают их. Номер должен прослужить Гексагону как можно дольше – но для долгой работы ему нужны условия. Один раз в неделю. Отличникам и передовикам производства – два. Инструкции строги – и капо так же строго следят за выполнением. Серый талон, который выдают капо, – пропуск в рай. Один час рая. И шлюхи ждут нас.

Казалось бы, при нашей жизни – откуда силы? Ан, гляньте, как подвывают и свистят парни, как выказывают свои желания, глядя на соседок… Если ты ударник и передовик, если ты трудишься как проклятый – вот тогда‑то идут в ход талоны к шлюхам. Наступит десятый день декады – и в стойла этих кобыл забредут потертые, но не сдающиеся жеребцы. Изъездят их в хвост и гриву – и обязательно найдется идиот, протащивший с собой крепкую дрянь, что гонят из химии для уборки и чистки. Он упьется ею на радостях – и устроит дебош. Серых крысок списывают обычно после визитов таких горе‑пьяниц. Не знаю, как факт НТБ – «нарушение техники безопасности» – можно подвести под смерть сотрудницы Борделя – но капо на то и капо, чтобы придумать, когда это необходимо.

Женщин у нас держат отдельно. Их мало – на каждый из восьми модулей Гексагона только один отряд. Сотня‑другая крыс женского пола. Нам повезло – крысочки нашего модуля обитают неподалеку и мы имеем удовольствие лицезреть их каждый день. Каждое утро и каждый вечер. И мне кажется иногда, что у машин есть отличные психологи, знающие человека на ять – женщина, пусть даже и в серой мешковатой робе, манит крысюков, заставляя пахать еще усерднее. И эта эффективность труда, этот стабильно высокий коэффициент производства машинам наверняка очень нравится.

– Быстро, быстро, быстро!.. На порядок!

Задних уже гасят по жопам палками, и наш отряд срывается с места.

– На порядок!

– На порядок!..

Капо горланят и горланят, искусственно взвинчивая градус су­еты – но мы прекрасно знаем распорядок, за жизнь он въелся намертво. Сделал дела в сортире – приступай к порядку. Порядок простой. То­щие матрацы, куцые одеялки и валики, прикинувшиеся подушками, – разложить‑заправить‑натянуть. Пока нас гоняют в сортир, это добро лежит расхристанное и пытается хотя бы чуть просохнуть – но бес­толку: в камерах душно, и мы, вынырнув утром из липкого влажного дерьма, вечером снова возвращаемся в его объятия. Полы должны быть выметены и не иметь отпечатков. Каким бы грязным ты ни явился вечером, уделавшись по самые уши в масле и смазке, в компосте или человечьем дерьме – пол должен сиять. И мы пидо­расим его дважды в день, утром и вечером. Потолки… потолки надо чистить от паутины. Пауки пришли сюда вместе с крысами, они плодятся в душном воздухе Гексагона как кролики, эти мохнатые многоногие паскуды частенько падают в наши постели, и поговаривают, что могут даже сосать кровь… Врать не буду, не видал – но каждый раз, увидев паука, я давлю его без жалости. Впрочем, в наших постелях мы находим и мокриц, и клопов, и уж тем более – больших жирных тараканов. Армен говорит, что раньше таких и не видывали. Может, и мутанты… И порой только диву даешься, как они не отожрали но­чью кусок твоей задницы.

– Порядок, крысы! Время!

Пятнадцать минут на все про все.

– На счет! – рыкает Смола и зыркает на сыкуна.

Сыкун – новенький. И как бы ни звали тебя до того, как ты прибыл в Гексагон – здесь тебе дадут новое имя. Сыкун – подходящее. Обоссался на разводе, замарал, как говорится, честь, совесть и доброе имя. Но Смола благороден аки жентельмен: после дожимайки в себя приходишь не сразу, порой нужно пару часов – и старший бугор дает ему время. Проявляет жалость к чужой боли – стоять и считать куда проще, чем сраным веником порхать по камере с ведром и тряпкой.

«Ваш Смола, – как‑то сказал Док, разнежившийся после барбитуратов с морфином, – прямо сраный лорд Байрон…»

Новенький встает на счет, начиная озвучивать время. Собьётся – получит по почкам. А после воздействия Смолы на почки номера последний обычно неделю ссыт кровью.

– Счет пошел! Раз! Два! Три!..

Я отхожу в наш угол, к буграм. На планерку. Каждое утро начинается с планерки: жизнь камеры – и бугров, и номеров – зависит от нее. Ибо планерка дает хабар, так необходимый отряду.

– …Тридцать семь!..

Объяснение просто, как обоссаный в толчке палец. Если, оборвавшись с крюка, тебе на руку упадет деталюга механизма – похер какого, КШР или боевой машины – ушибом ты не отделаешься, куда вероятнее перелом. И если ты нормальный чел – тебя прикроют, и ты, скрипя зубами от боли, вечером вернешься в камеру. Покоцаный – но живой. Ты придешь к нам и попросишь помощи.

Мы, дождавшись отбоя, спросим разрешения у капо – и оттащим тебя к Доку в Медчасть. Витающий во Вселенной после очередного эксперимента с дурью Док может и не проснуться – и тогда утром на телесном осмотре капо, ночью разрешивший визит к Доку, выведет тебя из строя и доложит о повреждении инвентарной единицы ближайшему контроллеру. Ты, обосравшись от страха, дернешься бежать – но контроллер срежет тебя очередью. И тебя отнесут в Химию на компост. Если же Док придет в себя – ты спасен, ибо лечит он даже в состоянии разговора с Внеземным Разумом.

Ты спасен – но после этого есть два варианта: либо в бездонный карман Дока перекочует что‑то из нашего хабара – либо он даст задание. И на очередной планерке мы будем решать, кто займется делом. Ибо долг, не отданный Доку, грозит отлучением от Медчасти. А это та же смерть.

– …Сто тридцать пять!..

Смола, почесывая подбородок, уже густо поросший щетиной, сопит. Смола мало спал. Смола изволил всю ночь трахать в Норе свою любимую шлюху. Когда Смола на всю ночь зависает у этой давно зарвавшейся бляди, мы долго спорим о ценностях, нужных ему на оплату услуг. Но Смола наш брат, а слабости братьев мы уважаем. Чернь не просто слабость – Чернь его проклятье и наслаждение. Только ради неё Смола скоблит стеклом морду, желая быть гладким и нежным, как жопка младенца.

«А я говорю, что он гребаный жентильом,  – мурчит Док, обпоровшись настоянного на тоннельной плесени стекломоя. – Романтик и безмозглый долбодятел. Когда у него провалится нос и распухнут суставы, когда, лежа в моей палате, он станет ссать только через трубку – тогда он поймет, что любовные отношения с блядями – пусть даже и красивыми! – крайне сомнительное удовольствие. В отличие от совершенно несомнительного сифилиса, подхваченного в ходе этой гребаной романтики…»