Когда герои восстают (ЛП) - Дарлинг Джиана - Страница 24

— Такая красивая. Моя. Такая чертовски идеальная. Я хочу кончить тебе в рот и на твою грудь. Разденься для меня, — приказал он.

Одной рукой я стянула шелковую ночнушку под грудью, а другой рукой продолжала играться с ним, направляя его член в мой открытый рот.

— Magnifica (пер. с итал. «великолепно»), — практически промурлыкал он, когда его пресс сжался в яростные очертания, а бедра затряслись так сильно, что я подумала, что он может упасть. — Да, Елена, вот так. Трогай этот большой член.

— Бог мой, — вздохнула я, извиваясь, когда мой клитор сильно запульсировал, и влага потекла по бедрам к заднице, увлажняя пятки ног, поддерживающих вес. — Ты такой сексуальный. Мне нравится владеть тобой вот так. Нравится видеть, что я делаю с тобой.

— Ты разрушаешь меня, — прохрипел он, подавшись бедрами вперед, еще сильнее вонзаясь в мою руку. — Внутри и снаружи. Ты разрушаешь меня, блядь.

— Vieni per mei, — умоляла я.

Кончи для меня.

Данте зажмурил глаза, запрокинул голову к потолку и зарычал, когда первая струя спермы выплеснулась на мою щеку и попала в мой ждущий рот. Его соленый и мускусный вкус взорвался на вкусовых рецепторах. В нетерпении я высунула язык, пока семя за семенем окрашивало мои губы.

Он выкрикивал мое имя, пока я высасывала его досуха, двигаясь все более нежно, пока он не застонал и мягко не оттолкнул мою руку. Даже тогда я наклонилась вперед, ловя последнюю каплю с его кончика.

Он прислонился к двери, его торс вздымался от напряжения, блестел от пота в бледном рассветном свете, озарявшем всю комнату персиковым сиянием.

— Великолепно, — эхом ответила я ему, внезапно переполненная нежностью.

Я наклонилась вперед и обхватила руками его бедра, прижавшись щекой к пульсу, сильно бьющемуся в его паху. Покрытая спермой и потом, моя собственная киска пульсировала от неисполненного желания, я всерьез подумывала о том, чтобы остаться там навсегда.

У Данте были другие планы.

Он поднял меня за подмышки, пока я не встала, затем повернул и прижал к двери так быстро, что я задохнулась.

— Моя очередь, — мрачно прошептал он, наклонив голову, чтобы слизать собственную сперму с моих грудей.

Мое дыхание сбилось, когда я смотрела, как он вытирает меня своим сильным языком, высасывает соки с моих твердых, пульсирующих сосков, пока я не прижалась к нему. Было возмутительно жарко смотреть, как он поглощает собственное семя, жарче, чем мог представить мой ханжеский ум.

Он уперся рукой мне в живот, прижимая меня к двери, а сам атаковал мою грудь все агрессивнее и агрессивнее, посасывая и покусывая, пока боль не расцвела настолько, чтобы усилить острое удовольствие.

Он с грохотом упал на колени, уже потянулся, чтобы обхватить мою задницу, руками поддерживая мои бедра. Подняв меня, мои руки вцепились в его волосы, чтобы удержать, пока он держал меня в подвешенном состоянии между дверью и своим ртом на моей груди.

— Черт возьми, — закричала я, когда его губы обхватили мой клитор и стали сосать.

Он пожирал меня безжалостно, как изголодавшееся животное, впервые за несколько месяцев получившее пищу. Не было ни мягкого нарастания напряжения в сердцевине, ни плавного восхождения. Я уже была так близка к кульминации, просто делая ему минет, что в тот момент, когда он продемонстрировал свою силу, прижав меня к своим губам, я уже была так близка к тому, чтобы кончить.

— Я хочу кончить, Данте, пожалуйста, — умоляла я со всхлипом, вцепившись в его волосы так сильно, что, должно быть, было больно, прижимая его так крепко к своей киске, что он мог бы задохнуться.

Его ответом стало рычание, которое я почувствовала, когда вибрация прошла через все, от моего клитора и вверх в мое лоно.

Звезды, вращающиеся в моем зрении, взорвались в одну сверхновую. Каждая мышца в теле напряглась, сжимаясь вокруг всплеска энергии в сердцевине, а затем освободилась. Смутно я осознавала, что издала крик, когда он поглощал мой сок, облизывая и покусывая мои губы, не замедляясь и не ослабевая, просто доводя меня до такого кайфа, что на одно ослепительное мгновение я подумала, что могу умереть.

Только когда я совсем обмякла в его руках, закрыв глаза, запрокинув голову, словно утопала, и задыхаясь, Данте наконец смягчил ласки. Я хмыкала, извивалась и задыхалась, пока он нежно вылизывал мои набухшие складочки, очищая меня и успокаивая расшатанные нервы.

Когда он закончил, он шокировал меня, полностью встав, при этом мои бедра все еще были закинуты на его плечи.

— Данте, — задыхаясь от смеха, я вцепилась в его волосы, пока он вел нас к кровати вслепую, только знакомство с комнатой подсказывало ему.

Он с легкостью опустил меня на матрас и наблюдал, как я подернулась раз, два, прежде чем успокоиться. Я широко расставила ноги и протянула к нему руки, нуждаясь в его тяжелом весе сверху, чтобы заземлить меня после такого сильного переживания.

Его глаза были полностью черными, брови опущены с томительной напряженностью, когда он заполз на кровать и обхватил меня своим телом, перевернув нас обоих так, что мы лежали бок о бок, наши конечности естественно переплетались друг с другом, как корни одного дерева.

Его рука провела по влажным волосам над моим ухом, и мы долго молча смотрели друг на друга. Это было так спокойно. Этот противный голос в голове все еще был подавлен близостью, между нами, и я наслаждалась этим. Я сосредоточилась на том, как соединились наши влажные кожи, как смешались наши разные запахи в один великолепный аромат, который я хотела бы носить каждый день до конца своей жизни.

Мои пальцы запутались в серебряной цепочке его кулона. Я посмотрела вниз и осторожно потянула большой витиеватый крест вверх, в небольшое пространство, между нами. Он был из чистого серебра, тяжелее, чем я ожидала, с прекрасной росписью и пригвожденным к его поверхности Иисусом Христом.

— Он принадлежал моей матери, — тихо произнес Данте, его глаза были отрешенными, хотя он продолжал гладить мои волосы. — До этого он принадлежал ее отцу, а еще раньше его отцу, и так далее, и так далее. В Перл-Холле, где я вырос, была часовня, и она всегда проводила там много времени, держа в руках этот крест, когда стояла на коленях перед алтарем. Однажды я спросил ее, зачем она это делает, ведь я точно знал, что она не верит в Бога. Знаешь, что она ответила?

Я покачала головой, завороженная его речью. Меня поразило, что я мало что знаю о жизни Данте в качестве Эдварда Давенпорта, и я жаждала информации.

— Она сказала, что не молилась, когда сидела там, в часовне. Она думала о своих предках, обо всех жизнях, которые они прожили, об ошибках, которые они совершили, о том, как это привело к тому, что она жива и сидит здесь. Она сказала, что такие размышления о жизни помогают ей чувствовать себя умиротворенной. Что куда бы она ни пошла, они были с ней, внутри нее. Что независимо от того, куда она идет, решения, которые она приняла, означают, что мы с Александром живы, и наши дети тоже когда-нибудь будут живы. Она сказала, что это напомнило ей о том, что мы живем не только для себя. В основном мы живем для наших семей. Я думаю, она нашла в этом покой, даже когда ее собственная жизнь была ужасной.

— Это разрушительно красиво, — признала я, ощущая боль в груди.

— Иногда это преследует меня, — признался он с гримасой, которая могла бы быть ухмылкой. — Но я всегда ношу это для нее и знаю, что она со мной.

— Она бы гордилась тобой, — заявила я так решительно, что это было почти криком в тесном, интимном воздухе, между нами.

Я никогда не знала ее, но была уверена в своих словах. Как может мать не видеть человека, которым был Данте, и не радоваться?

Он усмехнулся, и звук прошелестел по моим губам. Я слегка высунула язык, пробуя его на вкус, и обнаружила, что он сладкий.

— Иногда ты напоминаешь мне ее.

— О? — спросила я, находясь на пороге того, что казалось мне лучшим комплиментом, который я когда-либо получала.