Не Знающая Любви (СИ) - Монтано Крис - Страница 22

— Я уже говорила и повторяю еще раз: мне ничего не нужно…

— Девушка — как вас там? — Волкова! То, что вы говорите, не имеет никакого значения. Вы носите в себе зародыш, в чьих жилах течет кровь Гребецких. Судя по вашей уверенности и наглости, это правда, отец ребенка именно мой муж, а не кто-то из других ваших любовников. Стабильность и благополучие империи Гребецких не может зависеть от какого-то ублюдка.

— Да чем ребенок может вам угрожать?!

— Своим существованием, непонятливая девушка. Я хорошо знаю щучек вроде вас. Вы можете притвориться, можете и в самом деле уйти в тень, исчезнуть с горизонта нашей семьи, но в один прекрасный день, когда все и думать о вас забудут, вы появитесь и станете требовать свою долю в наследстве. Предъявите результаты генетической экспертизы, которыми наверняка уже запаслись…

— Я не делала никаких экспертиз. У меня нет в этом необходимости. Это мой ребенок. И точка.

— Можете голосить о своей порядочности хоть до вечера — мне наплевать. Я должна быть уверена, что с вашей стороны моему мужу не угрожают ни скандал, ни возможность судебного разбирательства, а нашему законному наследнику — потеря состояния, принадлежащего ему по праву.

— Если хотите, я дам вам любую расписку. Любое обязательство, за нарушение которого вы привлечете меня к суду. Подпишу бумаги о том, что не собираюсь проводить экспертизу. Что беременность наступила в результате искусственного оплодотворения. Что угодно, я согласна.

— Она согласна! Милочка, вы отправляетесь на аборт!

Ника тяжело вздохнула и покачала головой.

— Вы сумасшедшая! С сумасшедшими разговор бессмыслен. Прощайте. Разумеется, мы больше никогда не увидимся ни с вами, ни с вашим мужем, и я, поверьте, этому очень рада.

С этими словами она направилась к дверям, но тут ей в спину ударил свистящий смешок.

— Беременность — штука опасная. Неловко наступишь на ступеньку, упадешь, потеряешь сознание — а очнешься уже практически девственницей. Не боитесь, девушка? Полгода — срок долгий, а осложнения после выкидыша могут привести даже к летальному исходу.

Ника очень медленно и очень крепко взялась рукой за дверной косяк, повернулась и посмотрела прямо в холодные змеиные глаза. Изумруд подернулся ледком, а в голосе зазвучали стальные нотки.

— Кира, вы мне угрожаете?

— Ну что вы, милочка! Просто предупреждаю. Мы, девочки, должны быть внимательны друг к другу.

— Благодарю вас, но в ВАШИХ предупреждениях я не нуждаюсь. Кстати…

— Да?

Ника ехидно прищурилась.

— А что это вы так напираете на эту ужасную генетическую экспертизу? Ведь мой ребенок в любом случае младше вашего. Или, быть может, результаты анализов ВАШЕГО сына способны внести свежую струю в генеалогическое древо Гребецких?

Вот это был удар, так удар! Матвей с грохотом опрокинул низкий столик, вскочил, стиснув кулаки, а потом истерически расхохотался и опрометью выбежал из комнаты.

Фарфоровое личико Киры превратилось в гипсовую маску Медузы Горгоны — даже волосы, казалось, зашевелились на плечах, точно змеи. Потом она неожиданно расслабилась, махнула рукой.

— Пошла вон, проститутка. После тебя я прикажу провести дезинфекцию и поменять ковры.

И уже у самого выхода Ника услышала:

— Ты только что подписала своему ублюдку смертный приговор…

Истерика

Она не помнила, как добралась до машины, как вставила ключ зажигания, как вырулила со стоянки. Ее трясло, по спине тек холодный пот, а самое страшное — резко и болезненно заныл низ живота. Липкий ужас ослеплял, омерзение толкалось спазмами в горле.

Она доехала до самого дома и разрыдалась, уронив голову на руль. Когда неожиданно открылась дверца машины и чьи-то сильные руки обхватили плечи Ники и стали ее вытаскивать, она заорала в голос, начала бить наугад, вслепую, лягаться и только вечность спустя расслышала удивленный и встревоженный голос Сергея:

— Вероника! Ника, это я, Сергей! Девочка, что с тобой? Приди в себя, не бойся, это же я…

Облегчение было таким же огромным, как до этого страх. Она повисла на его шеи, обхватила его трясущимися руками, спрятала лицо у него на груди и заревела с новой силой. Сергей ногой захлопнул дверцу машины и на руках внес Нику в дом, осторожно опустил на диван в гостиной, хотел сходить за водой и валерьянкой, но она не отпускала, цеплялась за него, как насмерть перепуганный котенок, и тихо скулила. Пришлось снова брать ее на руки и идти за водой вдвоем.

Постепенно истерика отступила. Она всхлипывала и вздрагивала всем телом, но уже не плакала и смотрела на него вполне осмысленно. Он осторожно отвел с заплаканных глаз мокрые пряди волос и тихо спросил:

— Ты была у него, да?

Она коротко кивнула. Лицо Сергея потемнело, стало страшным.

— Он тебя ударил?

Она затрясла головой.

— Обидел? Напугал?

— Не… он… Же… на…

— Ха! Этот слизняк наябедничал супружнице, и та примчалась спасать фамильную честь. Ника, забудь про них, как про ночной кошмар. Все кончилось, все ушло, ничего больше страшного не будет. Надеюсь, теперь ты не сомневаешься в отношении своего бывшего?

Она подняла на него покрасневшие, тоскливые глаза.

— Сереж… Я боюсь.

— Гребецкого? Плюнь. Он никогда в жизни не осмелится ничего тебе сделать. Это же скандал, а в их кругу скандалы не приняты.

— Я боюсь его жену. Она говорила ужасные вещи. Про ребенка… про выкидыш…

Ее измученное лицо вдруг залила такая мертвенная бледность, что он охнул и торопливо схватил тонкое запястье, считая пульс. Давление стремительно падало. Глаза Ники закатились, она захрипела. Он в ужасе затряс ее, начал хлопать по щекам, звать, потом решительно стащил ее на ковер и рванул блузку на ее груди.

Он был врач, врач женский, и обнаженное женское тело никогда не было для него предметом вожделения. Никогда — если дело касалось работы. Он знал, какой красивой может быть женская грудь, видел и совершенные пропорции, и стареющие, обвисшие женские тела, со всеми их целлюлитами, складками и растяжками. Это не имело значения. Женщина была прекрасна всегда — ибо она дарила жизнь. Сергей никогда не оскорбил ни одну свою пациентку нескромным взглядом и даже нескромной мыслью.

Вот и сейчас, осторожно делая Ники непрямой массаж сердца и искусственное дыхание, припадая к ее нежным губам и касаясь обнаженной груди, он не испытывал ничего, кроме тревоги за ее жизнь и жизнь ее ребенка. Но когда через полчаса она пришла в себя, когда выпила горячего чая с ромашкой и мелиссой, когда приняла теплый душ и переоделась в ночную рубашку и домашний халат, он занервничал.

Она была не просто красива — прекрасна. Он сидел и думал о том, что мог бы смотреть на нее часами. Опухшая от слез, непричесанная, бледная и перепуганная, шмыгающая носом, она была для него богиней, совершенством, и он боялся собственных мыслей и чувств, совершенно неожиданно обрушившихся на него лавиной.

Она боялась оставаться одна, и он ночевал в ее спальне. Сел на полу, прислонился спиной к кровати. Маленькая прохладная ручка Ники робко скользнула по его шее, плечу, нашла его руку, и он возблагодарил темноту, потому что от этого легкого прикосновения вся кровь у него вскипела и бросилась в лицо.

Он рассказывал ей сказки и читал стихи, даже пел шепотом полузабытую колыбельную, которой двадцать восемь лет назад убаюкивал своего младшего братишку Вадима…

Она заснула тихо и незаметно, крепко — на лбу выступила испарина, как у маленьких детей, — но руку его не выпустила, и он так и спал: сидя у ее кровати.

Утром он осторожно высвободил руку, поцеловал ее в лоб и ушел на работу. Весь день думал о ней, вспоминал ее вчерашний ужас, ее истерику, ее обморок — и хмурился озабоченно. Потом вспоминал ее обнаженное тело, красивой формы налившуюся грудь с маленькими сосками, уже чуть округлившийся живот — и хмурился еще сильнее.

Сергей готов был умереть за счастье этой женщины и ее ребенка.