Луна и солнце - Макинтайр Вонда Нил - Страница 61

— Мне казалось, что вы ко мне неравнодушны, — заметил Шартр.

Он протянул ей руку, но Мари-Жозеф сильно шлепнула его по пальцам.

— Как вы смеете, сударь, да неужели бы я стала поощрять женатого мужчину и принимать знаки внимания от женатого мужчины!

Мари-Жозеф кинулась мимо Шартра к Оделетт, села на край постели и обняла ее.

— Прежде вы не были со мной столь резки, — заключил Шартр.

— Оставьте нас, сударь!

— Сначала вы ввели меня в искушение, мадемуазель, а теперь обвиняете во всех смертных грехах.

Шартр подобрал шляпу с пышным плюмажем, отделанный золотым кружевом сюртук, башмак на высоком каблуке.

Дверь с грохотом захлопнулась.

— Душенька, с тобой все хорошо? Он ничего с тобой не сделал? Клянусь, я никогда не давала ему повода думать, что я… или ты…

Оделетт зарыдала и оттолкнула Мари-Жозеф куда сильнее, чем Мари-Жозеф — Шартра.

— Зачем вы вмешались? Зачем вы не дали ему довести дело до конца?

— Что? — пролепетала изумленная Мари-Жозеф.

— Я могла бы родить ему внебрачного ребенка, и он бы меня не бросил, он выкупил бы меня и отвез бы в Турцию — мой августейший супруг!

Она вскрикнула, не в силах скрыть гнев и досаду, подтянула колени к груди, спрятала лицо и обхватила голову руками.

Мари-Жозеф гладила Оделетт по волосам, пока ее рыдания не стали стихать.

— Он не мог бы на тебе жениться. Он уже женат.

— Это важно только в вашем мире, а в моем ничего не значит!

Мари-Жозеф прикусила губу. Она знала о Турции только то, что рассказывала им мать Оделетт. Юной турчанке Турция представлялась раем земным, но Мари-Жозеф понимала, что это иллюзия.

— Он никогда открыто не назвал бы тебя супругой. И не признал бы ни одного ребенка, которого бы ты ему родила.

— Назвал бы! Признал бы! А сколько у него других внебрачных детей!

— Но для него ты — всего-навсего служанка. Он приказал бы мне отослать тебя, выгнать из дому вместе с ребенком!

Оделетт подняла голову и воззрилась на Мари-Жозеф с таким бешенством, что та ошеломленно отстранилась.

— Я — принцесса! — крикнула Оделетт. — Пусть я рабыня, я — принцесса! Мой род на тысячу лет древнее Бурбонов или любых французов! Мои предки были правителями, когда этих варваров еще обращали в бегство римляне!

— Знаю.

Мари-Жозеф отважилась обнять ее.

Оделетт прижалась к ней, дрожа от отчаяния и плача от ярости.

— Знаю, — повторила Мари-Жозеф. — Но он бы никогда не признал тебя супругой. Он не повез бы тебя в Константинополь. Я никогда бы не отослала тебя, но, если бы он обратился к королю и король повелел бы изгнать тебя, я не смогла бы ему помешать.

Она погладила Оделетт по волосам, от ее прикосновения шпильки выпали, длинные пряди рассыпались по спине Оделетт и черным крылом раскинулись на постели.

— Я дам тебе вольную, — сказала Мари-Жозеф.

Оделетт отстранилась и заглянула ей в лицо:

— Она говорила, что вы никогда меня не освободите.

— Кто?

— Монахиня. Мать настоятельница. Всякий раз, когда я причесывала, — ну, когда она принимала любовников…

— Любовников?..

— Да, любовников. Можете мне не верить, но это правда.

— Я тебе верю, — сказала Мари-Жозеф. — Я поражена, но я тебе верю.

— Она говорила, что вы никогда не дадите мне вольную. Она говорила, что вы отказались меня отпустить.

— Сестры убедили меня, что владеть рабыней — страшный грех.

— Само собой! — отрезала Оделетт.

— Да. Но они не хотели, чтобы я тебя освободила. Они хотели, чтобы я продала тебя, а вырученные деньги отдала монастырю.

Она по очереди поцеловала обе ладони Оделетт.

— Я боялась, я не хотела тебя продавать, Оделетт, душенька. Они не разрешали мне даже поговорить с тобой, я не знала, чего ты хочешь, и думала, пусть здесь и ужасно, в другом месте может быть в сто раз хуже…

— Ничего ужасного в монастыре не было! — возразила Оделетт. — Я делала им прически. По мне, уж лучше вышивать белье монахинь, чем стирать чулки вашего брата…

По щекам Мари-Жозеф потекли слезы — слезы потрясения от поступка Шартра, слезы облегчения от признания Оделетт и, если быть честной, слезы жалости к себе, ведь Мари-Жозеф пребывание в монастыре казалось невыносимым.

— Неудивительно, что мадемуазель и королева Мария похитили тебя у меня, — сказала она, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Но сейчас это не важно. Я отказалась продать тебя…

— Рада это слышать. Пусть только кто-нибудь попробует снова меня поработить. Я ни у кого не буду рабыней, кроме вас.

— Ты ни у кого больше не будешь рабыней, — провозгласила Мари-Жозеф. — Отныне ты свободна. Мы будем как сестры.

Оделетт промолчала.

— Я спрошу… — Мари-Жозеф помедлила. Она засомневалась, способна ли вынести здравое суждение, ведь совсем недавно она опрометчиво доверяла Шартру. — Спрошу графа Люсьена.

Хотя граф Люсьен считался опасным вольнодумцем, по крайней мере, он был честен.

— Он объяснит мне, как поступить, какие бумаги тебе понадобятся, но с этой секунды ты свободна. Ты — моя сестра.

— Да, — сказала Оделетт.

— Обещаю!

— Но почему вы ждали так долго?

— Раньше ты никогда меня об этом не просила. — Мари-Жозеф смахнула слезы тыльной стороной ладони и обняла Оделетт за плечи. — Но неужели наше положение столь уж различалось? Мы жили в одном доме, мы ели одно и то же, если ты стирала чулки моего брата, я стирала его рубашку! Я даже не задавала себе вопроса, рабыня ты или свободная.

— Вам не понять, — вздохнула Оделетт.

— Да, это правда. Пока сестры не начали терзать меня, твердя, какой грех — рабовладение, я даже не думала об этом и прошу у тебя прощения. Но потом, Оделетт, душенька, я об этом задумалась и решила, что, если я дам тебе вольную, монахини выгонят тебя на улицу без гроша. У тебя нет ни средств, ни покровителей, ни семьи. И я не могу дать тебе денег!

— Я сама о себе позабочусь! — раздраженно сказала Оделетт.

— Конечно, конечно, как скажешь. Но полагаю, сестра, что фортуна повернулась к нам лицом, нас ждет возвышение. Если ты не будешь так торопиться, если ты со мной останешься, то сможешь разделить нашу удачу, я убеждена. И покинешь нас не просто камеристкой. Может быть, ты вернешься в Турцию, которую ты никогда не видела…

— А вы никогда не видели Францию, — вставила Оделетт, — однако вы здесь.

— Это совсем другое дело, — возразила Мари-Жозеф.

— Почему, мадемуазель Мари?

— Может быть, вы правы, все едино, мадемуазель Оделетт. Но если вы твердо намерены переехать в Турцию, не лучше ли будет вернуться домой богатой, со свитой слуг, как подобает вашему происхождению, нежели служанкой или нищенкой?

— Конечно лучше, — согласилась Оделетт. — Но я не могу ждать.

— Надеюсь, вам не придется томиться в ожидании, — сказала Мари-Жозеф. — А сейчас попытайтесь заснуть, если сможете. Я запру дверь.

— Давайте я помогу вам раздеться.

— Помогите мне только снять платье, мне еще надо немного поработать.

Для начала Оделетт нужно было найти какую-то одежду, ведь Шартр разорвал ее ветхую рубашку на клочки. В платяном шкафу под рубашкой Мари-Жозеф лежала другая, из теплой плотной фланели, с тремя кружевными оборками.

— Откуда это?

— Подарок королевы Марии. Это вам. А я надену вашу старую.

— Она ваша, вам ее и надевать.

Мари-Жозеф помогла Оделетт облачиться в новую ночную рубашку и с благодарностью приняла помощь сестры, снимая с себя платье, туфли и корсет. Она помочилась в потайной ночной горшок, хитроумно скрытый в кресле, ополоснула руки и умылась холодной водой.

Смывая запекшуюся кровь между ног, она сообразила, что месячные закончились на несколько дней раньше, чем она ожидала. В панике она попыталась сохранить самообладание, хотя при мысли о том, что придется отдаться во власть докторов, ее охватывал ужас. На мгновение она решилась было обратиться к врачу.

Однако сейчас у нее было множество дел куда важнее, куда неотложнее. Доктора в Версале были напыщенны и самодовольны; стоило ли отнимать у них время, жалуясь на женские недомогания? И, по правде говоря, она могла лишь благодарить судьбу за досрочное прекращение волнений и неудобств. На всякий случай она положила между ног чистое полотенце, а испачканное замочила в тазу с холодной водой.