Луна и солнце - Макинтайр Вонда Нил - Страница 64

— Версаль — не место для девицы.

— Если бы я вышла замуж, то перестала бы быть девицей.

— Может быть, — предложил Ив, — если бы ты вернулась в Сен-Сир…

Мари-Жозеф постаралась сдержаться. Если она даст брату понять, как ужаснул ее такой план, он решит, что она сошла с ума. И возможно, не ошибется.

— Мадам де Ментенон велела всем наставницам постричься в монахини. Вот почему мне пришлось уйти.

— Возвращайся. Посвяти себя Господу.

— Я никогда не приму монашества.

Внезапно их перебил звон и бряцание тяжелых золотых монет. Великолепная в своем гневе, Халида, широко размахнувшись, швырнула на пол пригоршню луидоров. Монеты покатились и запрыгали по ковру, застучали по дощатому полу, бренча, убежали в угол.

— Я сама себя выкуплю. Если этого недостаточно, я заработаю еще.

Надменная, словно придворная дама, Халида облачилась в новое роскошное платье синего, оттенка индиго, шелка. В иссиня-черные волосы она вплела длинную нить блестящего жемчуга.

— Откуда все это? — поразился Ив. — Откуда у тебя это платье и драгоценности?

— От мадемуазель, от мадемуазель д’Арманьяк, от мадам дю Мэн, от королевы Марии!

Ив подобрал монеты.

— Я подумаю о твоей просьбе… когда ты раскаешься и вернешься к истинной вере.

Мари-Жозеф выхватила у него монеты и стала насильно пересыпать в ладони Халиды.

— Это твои деньги и твоя свобода, никто не посмеет их отнять!

— Все равно будет по-моему! — крикнул Ив и выбежал из комнаты.

— Он не со зла, — сказала Мари-Жозеф. — Он просто…

— Он просто наслушался дьявола, который хочет обратить в рабство всех турок. Христианского дьявола, папу.

Люсьен с трудом взбирался по Королевской лестнице. У него болела спина. Он предпочел бы сейчас скакать верхом на Зели, но ему предстояло слушать чтение дневников маркиза де Данжо, в которых скрупулезно отмечалось все касающееся его величества, и наблюдать за реакцией короля.

Мушкетер с поклоном распахнул перед ним дверь в покои мадам де Ментенон.

Его величество, сидя в кресле, тихо беседовал со своей супругой, а та кивала в ответ, склонившись над очередным вышиванием. Люсьен не стал разглядывать гобеленовую ткань у нее в руках: ему не хотелось созерцать очередную сцену сожжения.

— Здравствуйте, месье де Кретьен, — поприветствовал адъютанта его величество. — Кантен, бокал вина господину де Кретьену.

Люсьен поклонился королю, благодарный за знак столь милостивого внимания.

— И поставьте бокал месье де…

Однако лакей не успел выполнить повеление его величества; его отвлекли шум и возмущенные крики за дверью. Кантен бросился унимать буянов.

— Неужели это месье де Данжо?! Быть не может! — воскликнул король.

— Месье, я не пропущу вас! — раздался голос Кантена. — Его величество уединился со своими советниками.

— Вы хотите сказать «со своей любовницей»? Пропустите меня!

Месье прорвался мимо стражников, но тут дорогу ему преградил великан и силач Кантен, с гневно встопорщившимися усами. За спиной месье, на лестничной площадке, в ужасе замер месье де Данжо, помедлил секунду, осторожно попятился и был таков.

— Пропустите моего брата! — приказал его величество Кантену, подчинявшемуся ему одному.

— Сударь, положите конец этому фарсу! — Месье ворвался в апартаменты мадам де Ментенон, громко топая под стать рассерженному цирковому пони, такой же растрепанный и смешной.

— Фарсу, братец?

— Почему до меня доходят сплетни, что мой близкий друг женится на провинциальной выскочке из колоний?

— Возможно, потому, что ваш «близкий друг» не счел нужным сообщить вам об этом? — предположила мадам де Ментенон.

— Вы же видели, как я соединил их руки…

— Для танца!

— …и не стали возражать, дорогой братец.

— Дорогой братец?! — Голос герцога Орлеанского чуть было не сорвался на крик. — И вы можете так ко мне обращаться?! Вы вознамерились похитить у меня самое дорогое, мое единственное утешение, мою единственную отраду! Прямо у меня на глазах, нимало не стесняясь моим присутствием, вы отдаете его руку…

Люсьен желал бы оказаться за тридевять земель. Он невольно стал свидетелем отвратительной сцены и знал, что этого ему не простят.

«Как посчастливилось месье де Данжо, — размышлял он, потрясенный эмоциональным взрывом месье. — Его вознаградят за то, что он опоздал на пять минут».

— Но вы же одобрили кандидатуру мадемуазель де ла Круа, — возразил его величество. — В конце концов, она из числа ваших приближенных.

— Приближенных моей жены! Я ни в чем не обвиняю мадемуазель де ла Круа, она не интриговала против меня. Все это задумали вы! Вы свели их, вы лишили меня расположения Лоррена!

— Я даровал его вам, — произнес Людовик, внезапно потемнев лицом, — и я же отниму его у вас, если такова будет моя воля! Я дарую его той, кому пожелаю.

— Он никогда не покинет меня, он воспротивится, я…

— Филипп!

Людовик вскочил и стал трясти брата за плечи.

Месье пораженно ахнул. Люсьен ни разу не слышал, чтобы его величество обращался к брату по имени; возможно, и месье никогда не называл по имени его величество.

— Я стремился лишь защитить вас, дорогой брат. Я люблю вас. А если Лоррен женится…

— Я не нуждаюсь в вашей защите.

— Вот как, в самом деле?

— А Лоррену не нужна жена!

— Но ее присутствие убережет его… и вас… от обвинений в…

— Он заводит одну любовницу за другой, и я не возражаю!

Никто не рискнул спорить, хотя все присутствующие неоднократно становились свидетелями того, как Лоррен дразнит его, публично оказывая знаки внимания каждой новой возлюбленной; все присутствующие неоднократно видели, как месье страдает от ревности и отчаяния.

— Не принуждайте его вступать в брак. Он единственный человек на свете, который меня любит.

И тут поднялась мадам де Ментенон.

— Любит?! — воскликнула она. — И вы смеете называть это любовью?! Ваше поведение позорно, греховно! Его величество постоянно вас защищает. Если бы не ваш августейший брат, вас давно сожгли бы на костре, и вашего любовника вместе с вами!

Месье вскинул кулаки, отталкивая брата и с ненавистью и отчаянием воззрившись на мадам де Ментенон.

— А вы… — вскрикнул месье, — вы хотите отдать ей моего возлюбленного, чтобы она не отняла вашего!

Мадам де Ментенон бессильно опустилась на пол. Людовик в ужасе обернулся к ней:

— Мадам, это ложь!

— Не отрицайте, сударь, она прельщает вас, — продолжал месье, — своей красотой, своим умом, своей невинностью. Неужели вы думаете, что она способна вернуть вам юность?

— Удалитесь, брат! — повелел Людовик.

— Охотно! Верните мне только мою кавалерию. Мы с Лорреном будем сражаться за вас, как Александр и Гефестион. Возможно, я буду убит, как Патрокл…

— Имейте достоинство сравнивать себя с Ахиллом!

— …и вы избавитесь от меня…

— Нет. Это невозможно.

— Вы не поручаете мне никаких дел государственной важности, вы не даете моему сыну возможности проявить себя, а теперь…

— Убирайтесь! — крикнул его величество.

Месье рванулся с места и сам распахнул дверь, стеная от отчаяния.

— Да как он может обвинять меня в предательстве?! — возопил его величество. — Как мне спасти его? Как ему помочь?

И тут он заплакал. Его слезы заструились на узорный паркет. Он задыхался, пытаясь вновь овладеть собой, но лишь зарыдал громче; его стоны гулко отдавались в пустом зале.

— Идите ко мне, дорогой мой, — прошептала его супруга, — идите ко мне.

Король упал на колени, спрятав лицо на груди у мадам де Ментенон. Она прижала его к себе, утешая, уговаривая, и злобно воззрилась на Люсьена.

Не дожидаясь разрешения его величества, Люсьен поклонился, пятясь, отошел и спасся бегством.

Мари-Жозеф скакала на Заши мимо мраморных статуй, возвышающихся над Зеленым ковром. Благодарная судьбе даже за минуту покоя, она заглядывала в лицо каждой, завидуя их безмятежности и невозмутимости.