Луна и солнце - Макинтайр Вонда Нил - Страница 79

— Довольно, пожалуйста, прошу вас.

Голос у нее задрожал, а тело содрогалось от того же острого наслаждения, что однажды пробудило ее, позволив внимать песне русалки.

— Как вам будет угодно.

Теперь, в прохладной лесной сени, к ней вернулось самообладание.

— Граф Люсьен, если месье де Лоррен любит мужчин, зачем же ему тогда я?

— Месье де Лоррен любит не столько мужчин или женщин, сколько себя и свои интересы.

— Почему же никто не сказал мне об этом? Не предупредил меня?

— Может быть, потому, что вы не спрашивали.

— В детстве я задавала столько вопросов. — Она встретилась с ним взглядом. Прозрачными серыми глазами он не отрываясь глядел на нее. — Я просто терзала взрослых вопросами…

— Вы можете спрашивать меня о чем угодно, мадемуазель де ла Круа, и, если только смогу, я всегда отвечу.

Заши фыркнула. Рядом затрещал подлесок.

— А вот и мадемуазель де ла Круа! Мы вас совсем было потеряли!

Из лесу, настегивая взмыленных коней, неслись Лоррен, Шартр и Бервик. Шартр вырвался вперед.

— Я думал, вас съел медведь! — воскликнул Шартр.

Он погнал коня к Мари-Жозеф, но обнаружил, что путь ему преграждает граф Люсьен верхом на Зели. Его конь тряхнул головой. С удил полетели хлопья кровавой пены.

— Медведи боязливы, — возразила Мари-Жозеф. — Они никогда не тронут, пока их не начнут дразнить. В отличие от других хищников.

— Ах, вот если бы меня подразнили вы… Вы разбили бы мне сердце, и я бы умер…

Бервик и Лоррен осадили своих крупных измученных коней за спиной Заши и Зели.

— Осторожно, она лягается, — предупредил граф Люсьен, заметив, что Зели раздраженно заложила уши.

Лоррен и Бервик заставили своих жеребцов отступить на шаг.

— Какая лошадь! — воскликнул Бервик. — Никогда не видел, чтобы лошадь неслась, как эта гнедая. Мадемуазель де ла Круа, вы должны продать ее мне.

— Не могу, сударь, она мне не принадлежит.

— А кому тогда? Королю? Если ему, то он подарит ее мне, ведь я прихожусь ему кузеном.

Родственные связи между Людовиком и герцогом Бервикским на самом деле были куда запутаннее, но Мари-Жозеф не могла вспомнить точную степень их родства; к тому же дело осложнялось незаконнорожденностью англичанина.

— Бервик, — снисходительно протянул Шартр, — эти маленькие лошадки — собственность Кретьена.

Лоррен расхохотался:

— Кому еще могут принадлежать такие крошки?

— Они, может быть, и крохотные, но быстроногие — их никто не обгонит. Мой жеребец покроет ее, и их потомство выиграет любые скачки…

— Это невозможно, месье де Бервик, — произнес граф Люсьен. — Если вам нужен жеребенок, похожий на арабского скакуна, можете отправить кобылу в мою конюшню в Финистер, к племенному жеребцу.

— Вы хотите, чтобы ваш жеребец покрыл мою кобылу? Что за вздор!

— Ничего, он как-нибудь справится, — вставил Лоррен.

— Месье де Лоррен, месье де Бервик, не забывайте, что вы находитесь в присутствии юной дамы, — сурово упрекнул их Шартр.

Мари-Жозеф чуть было не рассмеялась от такого лицемерия, но подумала, что придворные примут ее за истеричку и на сей раз окажутся недалеко от истины.

— Прошу прощения, мисс, — без обиняков сказал Бервик, мешая французский с английским и не сводя глаз с графа Люсьена.

— Кретьен, вы просто обязаны продать мне гнедую!

— В самом деле?

— Я дам вам за нее десять тысяч луидоров!

— Сударь, вы принимаете меня за лошадиного барышника?

Французские аристократы не пятнали себя торговлей. Граф Люсьен говорил совершенно спокойно, но с этого мгновения Мари-Жозеф больше не сомневалась, что человек он действительно опасный.

— Помилуйте, о чем вы! — Бервик попытался сгладить неприятное впечатление. — Но почему двое аристократов не могут заключить сделку, обменяться…

— Я ни за что не расстанусь с этими лошадьми. Это дар. Если Заши родит жеребенка от любого другого производителя, кроме жеребца своей, арабской породы, чистота ее крови будет навеки утрачена.

— Вздор!

— А вот шейх, подаривший мне их, в это верил. И я предпочитаю разделять его мнение. Я никогда не продам этих кобыл: я обещал ему.

— Обещали? — воскликнул Бервик. — Вы дали слово магометанину? Да любой христианин нарушит его и глазом не моргнув!

Даже Шартр и Лоррен поморщились. Мари-Жозеф потрясенно воззрилась на Бервика.

— Вы, без сомнения, правы, — сухо согласился граф Люсьен, — вот только я не христианин.

Бервик рассмеялся, но никто не поддержал его. Он неловко замолчал.

— Вернемся к охотникам. — Граф Люсьен неожиданно стал настойчиво погонять Зели.

Мари-Жозеф прошептала на ухо Заши:

— Ты свободна, можешь лететь во весь опор!

Обе арабские кобылы кинулись галопом, легко обойдя трех жеребцов, совершенно измученных бесплодной погоней за Заши.

Мари-Жозеф скакала следом за графом Люсьеном среди отставших от его величества, в беспорядке разбредшихся по лесу охотников. Егеря и подавальщики ружей кланялись, когда они проезжали мимо; верховые придворные пропускали советника его величества. Он подскакал к королевскому экипажу: мадам де Ментенон страстно и убедительно доказывала что-то его величеству и его святейшеству. Воодушевление оживило ее, словно она читала лекцию своим дорогим воспитанницам в своем любимом Сен-Сире. Месье как будто заигрывал с Ивом, а тот изо всех сил старался не упустить ни слова из того, что говорила мадам де Ментенон, и одновременно не оскорбить месье.

Мадам ехала верхом тотчас за спиной его величества, болтая и пересмеиваясь со своими фрейлинами в придворных робронах, которые отправились на охоту в коляске.

— Постарайтесь не удаляться от мадам, — посоветовал граф Люсьен. — Шартр не рискнет вести себя слишком дерзко в ее присутствии, а не то сия грозная дама перекинет его через колено и как следует отшлепает. Да и Лоррену достанется.

Мари-Жозеф очень хотелось, чтобы так все и было, а еще чтобы граф Люсьен сопровождал ее всю обратную дорогу.

— Благодарю вас, — сказала она. — Вам пора возвращаться к его величеству.

— Я пошлю за мазью месье де Баатца, — пообещал граф Люсьен, — и прикажу передать ее вам.

— Я не могу оставить русалку без присмотра…

— Кто-нибудь другой может ее покормить.

— Ей очень одиноко. И потом, если я не появляюсь в шатре, пойдут слухи, будто я больна!

— Хорошо, тогда встретимся у фонтана Аполлона.

Он учтиво поднес руку к полям шляпы, проскакал вперед, на минуту задержался и отправил во дворец мушкетера, а потом пустил довольную Зели галопом, догоняя королевский экипаж.

Мари-Жозеф надеялась, что мазь графа Люсьена облегчит боль, которой наливались пурпурные следы надреза.

«Главное — никому не показывать, — подумала она, пристроившись сразу за мадам, — иначе они опять пошлют за доктором Фагоном».

— Мадемуазель де ла Круа! — с улыбкой окликнула ее мадам. — Вот и вы, душенька. Вы видели мою лису?

Мари-Жозеф показалось, что со времени охоты прошел целый год: она обо всем забыла, и о лисе тоже. Теперь, перестав опасаться Шартра и Лоррена и пребывая в относительной безопасности рядом с мадам и его величеством, она ощутила слабость и жар.

— Да-да, конечно видела, мадам.

— Я преподнесу ее его величеству.

Слуга в ливрее цветов мадам кинулся к королевскому экипажу с безжизненным клочком рыжего меха в руках.

— Но его величество вернет ее мне. Из ее меха выйдет отличный палантин. Я прикончила ее одним выстрелом, так что мех почти не пострадал.

Слуга передал лису егерю, тот вручил ее Иву, а Ив уже — его величеству. Папа Иннокентий с отвращением отстранился от окровавленной лисьей тушки. Его величество прикоснулся к лисе и передал мадам свой ответ столь же замысловатым маршрутом.

Слуга мадам кинулся назад, увертываясь от лошадиных копыт.

— Его величество просит мадам пожаловать к его экипажу.

— Мадам, — начала было Мари-Жозеф, — его величество просит…

Не дожидаясь, когда она закончит предписанное этикетом повторение, мадам торжественно выступила в поход, словно кавалерийский офицер. Мари-Жозеф последовала за ней, почти скрытая ее крупными формами. Граф Люсьен учтиво освободил место принцессе Пфальцской; только мадам отделяла теперь Мари-Жозеф от его величества.