Луна и солнце - Макинтайр Вонда Нил - Страница 85

— Зачем вы мне это говорите? — воскликнула она. — Почему просто не сказать, что вы не питаете ко мне никаких чувств, что вы не любите меня?

— Потому что я обещал всегда говорить вам правду, если таковая будет мне известна.

Она замолчала, мучимая надеждой и замешательством.

— Вы по-прежнему хотите быть со мной? — спросил Люсьен.

— Я… Грешно задавать такие вопросы, граф Люсьен. Я не могу… — Она покраснела и, запинаясь и беспомощно разводя руками, произнесла: — Церковь не одобряет… Мой брат никогда бы не позволил…

— Меня совершенно не волнуют церковные установления или требования вашего брата. Меня волнует лишь одно: чего хотите вы?

В ответ она сбивчиво пробормотала:

— Если вы женитесь, ваши дети могут… Или не могут…

— Мой отец — карлик. Он ушел в отставку, увечный…

Его отец служил Людовику XIII; прославившийся подвигами и доблестью, он выступил на стороне маленького короля Людовика XIV во время гражданской войны.

Отец Люсьена удалился от двора.

— Я как две капли воды похож на своего отца, — сказал Люсьен.

— Ходят слухи…

— Лживые слухи.

— Но многие им верят.

— У Людовика хватает увечных детей и без меня. К тому же он признает своих бастардов.

Она опустилась на колени рядом с ним и взяла его за руки:

— Я не выдумала историю Шерзад, я не замыслила вместе с нею заговор, чтобы причинить вам боль. Я сама впервые услышала этот рассказ тогда же, когда и вы. Если бы я знала, что она задумала, я бы изменила ее историю, придумав какую-нибудь ложь. Я никогда бы сознательно не оскорбила вас. Прошу вас, умоляю, верьте мне!

— Я вам верю, — мягко откликнулся он, — но не могу дать вам то, чего вы желаете. Если вы полюбите меня, я разобью вам сердце. Если вы нарушите волю его величества ради русалки, он разобьет вам сердце. Или того хуже.

— Но Шерзад — разумное существо, такое же, как мы с вами.

— Да, — ответил Люсьен, — конечно. Только человек мог быть столь жесток.

— Простите.

— Не ко мне, — поправил ее он. — К вам.

Ив очнулся от забытья, услышав шаги, и в ужасе вздрогнул. Лишь немногие придворные приходили в часовню в отсутствие его величества. Иву была невыносима самая мысль о встрече с королем. Он приподнялся на локте, чувствуя, как онемело все тело от лежания на холодном мраморном полу.

— Вот ты где. — Голос Мари-Жозеф заставил его еще больше похолодеть.

Ив только теперь заметил ее утомленность, ее отчаяние, ее тревогу за него, ее разочарование, хотя увидеть это ему следовало давным-давно.

— Я волновалась. — Она села на молитвенную скамью. — Простите мне.

Он открыл было рот, чтобы ответить, чтобы покарать…

— Простите мне, отец мой, ибо я согрешила.

Ив встал на ноги:

— Ни тебе, ни мне не подобает…

— Ты обещал принять исповедь. Ты дал слово его святейшеству.

Она сложила руки на коленях и замерла. В детстве она иногда сидела без движения в лесу так подолгу, что птицы и звери переставали ее бояться. Она решила, что не шелохнется, пока он не преодолеет свой страх и не выслушает ее исповедь.

Он сел рядом и уставился на ее руки:

— Какой грех ты совершила, дитя мое?

— Я солгала своему королю.

— Прежде ты лгала ему не моргнув глазом! — воскликнул он.

— О русалке.

Если она придумала все про морскую тварь, то как могла догадаться… Впрочем, это не важно.

— Слава Богу, ты раскаялась, дитя мое, — с облегчением произнес он. — Иди же и не греши больше…

— Я не закончила! — вскрикнула Мари-Жозеф, глядя ему прямо в глаза. — Перстень Шерзад взял не матрос! Ты же знаешь это, но промолчал. Она сказала: «Перстень взял черный человек, человек в черном одеянии».

Она с трудом перевела дыхание, ее сотрясала дрожь.

— Этот черный человек — мой брат.

— Ты видела кольцо, ты догадалась…

— Я никогда его не видела. Ты забрал его, пока она была в обмороке, а в обморок она упала, когда ты насильно попытался кормить ее водорослями и снулой рыбой.

— Так, значит, она и вправду говорила с тобой… — прошептал он.

— Я не могла сказать королю, что мой брат — презренный вор. И я солгала! Я солгала, и моя ложь может стоить жизни Шерзад!

Ив вынул из кармана золотой перстень с сияющим камнем, рубином.

— Прости меня, — произнес он, — прости меня, я не знал…

Он бросился прочь из часовни.

Он кинулся вниз по склону холма к фонтану Аполлона, а Мари-Жозеф, с трудом поспевая, — за ним. Расталкивая посетителей, он промчался сквозь толпу, распахнул дверь клетки и сбежал по ступенькам. Грудь у него разрывалась от безумного бега.

Не замечая удивленных зевак, Ив сошел с помоста прямо в воду, мгновенно промочив рясу, и двинулся к статуе Аполлона.

— Русалка! Шерзад!

Русалка вынырнула из-под Тритона. Она плюнула в Ива струей воды и зарычала.

— Прости меня! Я не знал, не понимал, не думал…

Русалка следила за ним, вновь окунувшись в воду; над поверхностью виднелись только ее лоб и глаза.

Наконец в шатер вбежала Мари-Жозеф. Ив обернулся к ней:

— Скажи ей, что я взял кольцо, не думая, что причиняю ей боль. Я только удивился: как странно, в шерсти твари запутались рубины…

— Скажи сам, — выдохнула запыхавшаяся Мари-Жозеф. — Только осторожнее, не напугай ее.

— Я поймал тебя сетью, — начал Ив. — Я обрек на смерть твоего возлюбленного и приговорил к смерти тебя. Я не понимал твоей истинной природы. Прости меня. Я не знал, что ты разумное существо. Прости меня, ради Бога, пожалуйста, прости меня.

Он протянул ей перстень.

Шерзад запела, оплакивая возлюбленного, и медленно подплыла ближе.

За стенами шатра нетерпеливо забили копытами и зазвенели бубенцами упряжные лошади. Возчик стал дожидаться груза, который ему предстояло доставить к морю.

Мари-Жозеф присела на край фонтана Аполлона, сжимая руку Шерзад, поглаживая ее грубые темные волосы. Русалка полулежала на ступеньках, опираясь спиной на каменный бордюр фонтана, прижимаясь к Мари-Жозеф, согревая ее своим теплым обнаженным телом, пятная грязной водой. Она прильнула щекой к ладони девушки, оросив ее слезами. Та обняла ее, надеясь хоть как-то утешить. Траурная песнь Шерзад словно крошечными лезвиями вонзалась в ее кожу.

Ив прикрыл обезображенное лицо водяного шелковым платком и обернул его тело саваном. Он лично помог троим слугам поднять покойного водяного и положить в гроб. Ив заложил складки на саване. Слуги отнесли гроб в клетку, чтобы Шерзад могла попрощаться с возлюбленным.

Русалка умолкла. Она не притронулась к водяному голосом, но прижала перепончатые ладони к его груди. Пальцы у нее дрожали.

— Я не совершил над ним таинства соборования, не помазал тело его елеем, — произнес Ив. — Я был с ним, но не соборовал его…

— Ничего, — откликнулась Мари-Жозеф. — Морские люди не христиане. У них нет бога.

— А я ведь мог спасти его, — сокрушался Ив. — Если бы я только знал… Я спасу Шерзад, спасу ее народ…

— Верни Шерзад кольцо.

Шерзад вытянутыми пальцами взяла у него с ладони кольцо.

— Я похороню твоего возлюбленного в море, — сказал Ив, — обещаю.

«Я хочу отправиться туда вместе с ним, я хочу присутствовать при его похоронах и поразмышлять о своей жизни», — прошептала Шерзад.

Ив покачал головой.

— Дорогая Шерзад, — сказала Мари-Жозеф, — прости, но это невозможно.

Мари-Жозеф разделяла горе Шерзад, ей хотелось плакать, но она сдерживала себя, так как не могла предаваться печали перед лицом куда более горьких мук русалки.

Шерзад высвободила из-под платка спутанную прядь своего возлюбленного и вплела в волосы перстень.

Она склонилась над гробом; длинные локоны упали ей на лицо. Мари-Жозеф обняла Шерзад за плечи, но та сбросила ее руку, соскользнула по ступенькам и беззвучно ушла под воду.

— Я обрек на смерть ее мужа?

— Ее возлюбленного, ее сожителя, а не мужа, — поправила Мари-Жозеф. — Морские люди не женятся и не выходят замуж, они познают друг друга для наслаждения, а в Иванов день совокупляются…