ПереКРЕСТок одиночества – 3 - Михайлов Дем - Страница 16

– Верно, – кивнул я, выливая из помятого термоса остатки чая в кружку. – Сейчас гляну, как там обстановка снаружи, а затем можете выбираться по своим личным делам.

– Вовремя, – улыбнулся Анло. – Весьма вовремя. В наши стариковские годы уже не получается терпеть слишком долго…

– Дорога требует жертв, – ответил я.

Отставив опустевшую кружку, я несколько раз присел, пару раз наклонился, разминая ноги и поясницу, после чего быстро оделся, не забыл прихватить оружие и открыл боковую дверь. Выскользнув на замерший трак, я присел и на несколько минут погрузился в молчание, вглядываясь и вслушиваясь в завывание усилившейся метели. Почти невозможно разглядеть что-то в черно-бело-серой пляшущей круговерти, но я честно пытался, выглядывая уже знакомые мне движения ползущих медведей. Не увидев ничего опасного, я позволил пассажирам покинуть нагретый салон и спрыгнул в снег сам.

Увидев, как разошедшиеся в стороны старики все как один присели в снег, я недоуменно хмыкнул, а затем пожал плечами и завозился с завязками штанов. Каждый оправляется так, как считает нужным. Если луковианцам-мужчинам так комфортней – так тому и быть. А ведь я предлагал им справить нужду на ходу – есть же люк в полу, опять же можно оградиться от взглядов натянутыми шкурами. Но старики предпочли ждать, и я не стал настаивать – хотя уже был готов предложить им другие варианты вроде пустых бутылок.

Пока занимался своими делами, прокручивал в голове уже пройденный маршрут, заодно прикидывая, сколько нам еще тащиться по чужим снегам.

Два убежища не были расположены так уж далеко друг от друга. Я думал добраться куда быстрее. Но обнаружилась проблема – путь преградили защищенные ледяной коркой, но неплотные внутри наметенные снежные холмы, что неузнаваемо изменили часть здешнего ледового ландшафта. Сверившись с известными мне ориентирами, сверившись с собственной картой, а затем и с луковианской, я убедился, что у нас всего два варианта.

Первый – грузить рюкзаки на спины и идти между этими холмами, пробираясь узкими тропками.

Второй – двигаться в объезд.

Я выбрал второй вариант, не собираясь устраивать изнурительный поход со стариками за спиной и при минус двадцать с лишним по Цельсию. И это все не считая довольно сильного порывистого ветра и ползающих страшных медведей.

Решение я принял самостоятельно и лишь затем озвучил его пассажирам. Возражений не последовало – чего и следовало ожидать. Дело даже не в их преклонном возрасте. Дело в той миролюбивости и рассудительности, на которые я раз за разом натыкаюсь при общении с представителями этой расы. Не зря среди них больше всех «смиренных», если судить по известной мне статистике нашего Бункера. Многие, очень многие луковианцы стараются не причинять никому вреда – даже Столпу – предпочитая сидеть на голодной диете все сорок лет и покорно отбывая долгий срок. Что показательно, как шепотом сообщил мне Тихон, они порой навещают храм в Холле, где общаются с монахами, которые по умолчанию являются носителями абсолютно чуждой для луковианцев веры. Не просто чужой – веры с другой планеты! Из другого мира… Удивительно. В этих беседах Тихон узнал, что они осуждают насилие, но при этом стараются не осуждать тех, кто к насилию прибегают, ведь осуждение и порицание – тоже своего рода насилие.

В общем, все очень запутано.

Понимая, насколько сильно напряжены этим опасным путешествием старики, я занялся готовкой – горячее питье и еда всегда успокаивают, как и вид борющегося с вечной темнотой слабого, но отважного пламени разведенного мной костерка. Защитив пламя от ветра и чужих глаз валом из снега, я добавил в огонь накопанных мерзлых веток, вытащил еще вязанку из своего бортового запаса, набил котелок снегом, бросил одну шкуру на землю, а вторую накинул на плечи и уселся. Голову шкурой закрывать не стал – и даже капюшон скинул. Ветра тут нет, шапка защищает неплохо, а мне нужна хоть какая-то слышимость – снег покрыт ледяным настом, что со звоном и хрустом ломается под тяжелым медвежьим телом.

Пассажиры предпочли вернуться в салон вездехода. С лязгом закрылась дверь – перед этим я успел попросить дернуть рычаг, чтобы внутренняя механика продолжала работать. Переживать, что остался снаружи, а в моей машине заперлись другие, я не стал. И не из веры в их непогрешимость. Нет. Просто я заранее продумал такой вариант развития событий – мало ли кого я повезу в следующий раз? – и поэтому все самое важное всегда носил с собой в рюкзаке и карманах, а еще я изучил и отрепетировал способ быстрого обездвиживания гусеничной машины – слив кипящей красной смазки прямо на ходу. Достаточно вскрыть боковой багажный отсек и поочередно дернуть за два небольших рычага. После этого вездеход далеко не уйдет.

Дожидаясь, когда закипит вода, я улегся на бок, давая закостеневшему в водительском кресле телу отдых. Так меня и застал решивший выбраться из вездехода Зурло Канич. Следом за ним выбрался и его верный друг Анло. Старые заединщики…

– Не стоит мерзнуть ради меня, – сразу предупредил я, опять вспомнив про вежливость и участие луковианцев. – Мы здесь ненадолго.

– Хочется посидеть у живого огня, – пояснил Анло, опуская на снег принесенное одеяло.

Усевшись, прижавшись плечами, они укрылись еще одним одеялом и затихли, неотрывно глядя в пламя костра. Задумчиво глянув на их худые старческие лица, я пожал плечами и продолжать эту тему не стал. Мы молчали. Чуть утихшая метель тоскливо стонала за сугробами и холмами, будто подглядывая и тоже желая подойти к костерку, но не решаясь. Подбросив в огонь несколько сучьев покрупнее, я достал из рюкзака крохотную коробочку с драгоценной заваркой. Сыпанул достаточно щедро – надо взбодриться. Поэтому пусть постоит еще у костерка, пусть старая заварка чуть потанцует в медленно кипящей воде.

– Охотник… ты очень смелый человек, – выдал еще одно свое не слишком понятное заключение Зурло и несколько раз часто кивнул, будто подтверждая сказанное кем-то другим.

– Потому что смело пью чай в снежной пустыне? – улыбнулся я. – Тогда мы все тут смельчаки.

– Нет… нет… Ты смел, потому что можешь заглянуть под цветущие бутоны.

Я взглянул на Зурло с искренним недоумением. Правильно поняв мой взгляд, Анло с досадой ткнул локтем в защищенный толстой одеждой бок друга и подался вперед:

– Я расскажу! Расскажу понятно. Если захочешь выслушать…

– Захочу, – кивнул я. – Вам чай куда наливать? Те, кто в машине – чай горячий будут? У меня еще есть десяток конфет.

Старики засуетились, закопошились, доставая кружки и пытаясь докричаться до засевших в машине соотечественников. Я поспешно остановил их излишне резким жестом. Не надо… не надо кричать, деды. В этих местах человеческий крик будто призыв к сытному обеду. Меня поняли правильно и не обиделись. Минут через двадцать я уже сидел в водительском кресле, жевал кусок вареного мяса из тормозка и слушал подсевшего поближе Анло Дивича, баюкающего в руках медленно остывающую кружку чая. Нам навстречу неспешно плыли пологие снежные холмы.

– Мы… мы ценим деликатность. Не скрою, что в нынешние времена молодежь уже другая. Совсем другая. Участились преступления. Появились такие прегрешения, о которых мы прежде и слыхом не слыхали. Но… но кое-что нам присуще по сию пору. У нас есть древнее слово, что поясняет эту ценность. А на вашем языке…

– Нет такого слова?

– Почему же. Может, и существует у вас такое слово, но просто мы его еще не выучили. Мы не хотели обидеть даже мельком, Охотник. Ни тебя, ни твой народ.

– Кажется, я начинаю понимать, о чем пойдет речь.

– Я попробую объяснить несколькими словами. Отстраненность. Деликатность. Незамечание… если такое слово в вашем языке? Незамечание…

– Речь о том, чтобы не замечать что-то или кого-то?

– И да и нет. Поэтому так трудно объяснить. Мы не остаемся безучастными, если рядом с нами свершается преступление. Мы замечаем, если кого-то обижают, и приходим на помощь. Если мы слышим ложь – мы возражаем и выводим лжеца на чистую воду.