Убежать от себя (СИ) - Бини Оливия - Страница 13

Перед дверью соседей я, не медлив ни секунды, постучала. Прозвучал звонкий женский голос:

— Заходи, дорогая, дверь открыта!

Я вошла, и мне на встречу сразу выпорхнула из кухни Сильвия. Она была в переднике, на котором было изображено тело голой шикарно-сексуальной женщины. А вслед за ней вышел ее брат в переднике с голым телом атлетически сложенного мужчины. Я хохотнула.

— Нравится? — засмеялась вместе со мной Сильвия. — Мы купили их друг для друга, не сговариваясь.

— Вам обоим очень идет, — ответила я и посмотрела на Карло.

Он снова разглядывал меня, хотя и с менее выраженным любопытством, чем сегодня утром. Сейчас, когда они стояли рядом, разница в возрасте между братом и сестрой казалась значительной. Ей точно было больше пятидесяти, хотя она хорошо выглядела.

— Карло, хватит стоять пора обедать. Звева, а ты проходи…

Она приобняла меня за плечо и повела в гостиную, где уже был накрыт стол. Это ее прикосновение было для меня странным, потому что никому из незнакомых мне людей я не позволяла к себе прикасаться.

К моему удивлению и радости стол был накрыт на троих. Никого больше не ждали. И пока Сильвия отлучилась на кухню, чтобы помочь брату, я осмотрелась. Утром я не заметила многих вещей: стеллажи от пола до потолка, огромный телевизор, большие окна, выходящие на балкон. Я подошла к стеллажам — тут было множество самых разных книг от классиков до журналистских расследований. Причем книги стояли именно по тематике, часто не совпадая по размеру. Это придавало стеллажам неряшливый и одновременно живой вид. В остальном гостиная казалась просто идеальной с белой мебелью и угловым диваном цвета мокрого асфальта. Наряженной елки не было.

— Чего же ты стоишь?! Занимай любое место!

И тут же вошел Карло с блюдом больших равиолей с радиккио и грецким орехом в прозрачном соусе из свежих помидоров черри. И вид, и запах были изумительными. Все расселись, обед начался.

— Не смотри с таким замешательством, — Сильвия махнула рукой в сторону брата. — Он всегда готовит так, чтобы было ровно столько, чтобы после ничего не оставалось.

— А если кто-то захочет бис? — подковырнула я и посмотрела на мужчину, который заканчивал выкладывать равиоли на свою тарелку.

— Гость все равно этого вслух не скажет, но голодным не останется, так как блюд еще много, — парировал он. — Терпеть не могу доедать на следующий день то, что разварилось, слиплось и потеряло вкус и форму.

Пока наступило мимолетное молчание, я прикинула что сестра была более любопытна, чем брат. Даю руку на отсечение, что она задаст мне много личных вопросов, на которые я просто не захочу отвечать. Поэтому я обдумывала невинные, но удовлетворяющие ответы.

— Звева, как же ты оказалась так далеко от дома одна в Рождество?

Вот и первый вопрос.

— Так получилось, — пожала я плечами, отрезая вилкой уголок равиоли.

— Наверное, грустно остаться одной на праздники… — сделала она новую попытку.

— Я видела вчера, как Карло ужинал один в сочельник, — перевела я разговор со своей персоны на другой объект, и это сработало.

— Он всегда так делает, говорит, что не согласен посвящать семейным сборищам два дня подряд. Лично я этого не понимаю…

Карло, наблюдавший до этого момента за происходящим с невозмутимым спокойствием, видимо, почувствовал, что сестра начинает говорить лишнее, поэтому поспешил вмешаться:

— Речь шла вообще-то не обо мне.

Его губы изогнулись в усмешке, которая сообщала мне, что меня разоблачили.

— Лично я уважаю любые странности, — сказала я, — хочешь быть один — пожалуйста, не хочешь быть в Рождество с семьей — ради Бога, твое право!

— Верно, — отозвалась Сильвия. — Мои дети, например, а у меня их двое, в этом году решили все по-своему. Младшая дочь решила остаться в Женеве с семьей своего жениха. А старший оболтус сказал, что придет не раньше пяти. И я к этому нормально отношусь. В конечном счете сегодня Рождество, но мы можем увидеться в любой день.

Какая прогрессивная и понимающая мать! Если бы у меня были иные отношения с отцом, он бы мне все высказал по поводу моего побега. И главными аргументами были бы Рождество и семья. А эта женщина рассуждала спокойно и с пониманием.

— Сколько лет вашим детям?

Сильвия метнула на меня недоумевающий взгляд:

— «Ты», дорогая, говори мне «ты».

— Меня воспитывали по-другому, — попыталась возразить я.

— О, представляю! Эта итальянская привычка «тыкать» всем и каждому вне зависимости от возраста и ситуации. Но я настаиваю. Хочу чувствовать себя вашей ровесницей, — она задорно захохотала. — Моему сыну двадцать пять, а дочери двадцать три. Я поздно начала плодиться. Мне было уже тридцать лет.

— Поздно, рано… никогда не угадаешь… — задумчиво добавила я и поймала на себе изучающий взгляд Карло.

— Я говорю своей дочери не торопиться, — заметила Сильвия. — Успеет еще поиграть в семью. Вы, наверное, ровесницы. Сколько тебе лет, Звева?

— Двадцать семь, — не задумываясь ответила я.

— Лазанья! — спохватилась она и, резво вскочив, побежала на кухню, а мы с Карло остались сидеть за столом.

— Ты не против, что я снова присоединилась к твоей трапезе? — спросила я скорее для того, чтобы не молчать.

— Это была идея сестры. У нее ярко выраженный синдром матери Терезы.

— Хотя бы сегодня мог соврать, что тебе приятно, — улыбнулась я.

— Зачем? Тебе ведь все равно!

— Мне достаточно, что приятно одному из вас!

Когда на тарелках нарисовалась лазанья с рагу, с которой лениво по краям стекала моцарелла и соус, разговор зашел о моем отце. Конечно, в таком доме, как этот, где на каждом этаже расположены всего по две квартиры, а на самом верхнем только одна, все друг друга знали не просто в лицо, а по фамилии и даже с подробностями. Отец купил здесь недвижимость около пяти лет назад, когда налаживал бизнес со Швейцарией. Я ни разу здесь прежде не была, поэтому обо мне вряд ли кто-то мог знать.

— Не знал, что синьор Пеллегрини продал или сдал свою квартиру.

Карло начал этот разговор. Интересно, что он думает о том, кто я для моего отца?

— Сеньор Пеллегрини все еще является владельцем этой недвижимости, — ответила я довольно равнодушно, а Карло прищурился. Он медлил, а я про себя посылала ему команду: «Ну, давай же, спроси, кем я ему являюсь. Спроси же, тебе же интересно!» Но он молчал, а, может быть обдумывал или взвешивал слова. Я смотрела на него, а он на меня. И взгляд его давал мне понять, что думали обо мне не иначе, как о молодой любовнице стареющего бизнесмена. Должно бы мне быть наплевать на чужое мнение, но это не так. Не хочу, чтобы обо мне судили предвзято. Я все-таки собираюсь тут жить некоторое время.

— Так что же, Карло, — я подчеркнула его имя, — не спросишь меня, кем я прихожусь сеньору Пеллегрини?

— Кем-кем, — вмешалась Сильвия, — конечно же дочерью.

Карло хотел что-то ответить, и я замерла в ожидании развязки, как кто-то позвонил в дверь, и он вынужден был встать. Я ощутила легкую досаду. Вряд ли мы вернемся к этому разговору еще.

Вскоре из прихожей послышался еще один голос, и в гостиную вошел молодой человек. Оказалось, это был сын Сильвии — Мануэле. Сначала он поцеловал мать, а потом прошел ко мне, жадно шаря глазами по лицу и фигуре, скрытой кашемировым платьем. Он назвал свое имя и рванул вперед для приветственных поцелуев, но я по обыкновению вскинула руку для рукопожатия раньше его. На лице отразилось недоумение и легкое разочарование, а Карло при этом усмехнулся.

Мануэле был совсем юным не столько по возрасту, сколько по внешности. На его гладко выбритом лице сияла свежесть и молодость в виде легкого румянца. Глубоко посаженные глаза были подвижными и выдавали суетливого человека. Губы были тонкие. Он совершенно не был похож ни на мать, ни на дядю. Значит, в отца пошел.

Когда он уселся за стол, и ему тоже достался огромный кусок лазаньи. Как я и предполагала, ел он быстро и суетливо, совершая много ненужных движений, роняя содержимое вилки обратно на тарелку. Все, в том числе и я, делали вид, что не замечаем. Однако насколько он отличался от Карло, чьи уверенные движения завораживали и увлекали!