Сломанный мир (СИ) - Мори Анна - Страница 44

Даос постепенно настраивал царя против Гэрэла, и Токхын все больше погружался в параноидальные идеи. Он все чаще демонстрировал Гэрэлу подозрительность в его отношении. Пока что он по-прежнему не мог обойтись без генерала, но присутствие бессмертного телохранителя придавало ему все больше уверенности в себе.

Виной всему был оживший мертвец. Его нужно было устранить, но как это сделать — Гэрэл не знал и сомневался, что хоть кто-то знает; разве что сам воскресивший Юкинари даос, Господин Лис, чудак и горький пьяница.

Хоть и крошечным, но утешением служил тот факт, что даоса при дворе невзлюбили даже больше, чем самого Гэрэла. И дело было не в том, что Господин Лис был колдуном-яогуай. Придворные провели много лет бок о бок с Гэрэлом, которого считали таким жеяогуай, и не раз имели возможность убедиться, что кроме внешности он мало чем от них отличается — видели, что он не волшебник, что его можно ранить, что он устаёт, злится, радуется точно так же, как и они. Вкупе с давней комичной увлеченностью Токхына сверхъестественным это была мощная прививка против страха перед магией. Мало кто всерьез верил в способности Ху-сяньшена.

(А зря).

Нет, даоса невзлюбили по гораздо более банальной причине: он оказался отменно неприятным в общении человеком, умевшим одним своим присутствием создать вокруг себя воронку ненависти. И безысходности — потому что пойти против Господина Лиса теперь означало пойти против самого Токхына.

Гэрэл всю жизнь закрывался от других собственной чуждостью; алхимик выпячивал ее, словно военные награды, и обожал позёрствовать. Кое-какие его реплики и выходки предназначались специально для того, чтобы удивить окружающих. Но вот какие именно — люди не всегда могли понять, потому что в общем и целом он вёл себя не менее, а то и более эксцентрично, чем когда хотел произвести впечатление.

При этом он не стремился дистанцироваться от людей. Господин Лис был не дурак выпить и подраться, был общителен — даже сверх меры; но на практике это означало, что он мог часами заливать в уши собеседника первосортное дерьмо, после которого собеседнику хотелось или удушить его, или повеситься. Видно было, что Ху-сяньшен прекрасно понимает, насколько неприятен всем вокруг, но это приносило ему лишь некое извращенное удовлетворение. Он почти никогда не бывал серьёзен, обожал всяческое кривляние и вообще, на взгляд Гэрэла, вёл себя безобразно, не лучше площадного комика. Чувство юмора у него имелось в достатке, но довольно мрачное — он считал удачными лишь шутки о смерти, сумашедших и извращенцах, а также те шутки, которые обижали других.

У Гэрэла была своя причина избегать общения с Ху-сяньшеном. После происшествия с Юкинари Господин Лис был почти физически неприятен Гэрэлу.

Однажды Господину Лису все же удалось увлечь генерала беседой, если можно так выразиться, — но после этой беседы Гэрэл возненавидел алхимика еще больше.

Это произошло в саду императорского дворца. Накануне придворный художник Ван Фусин попросил генерала позировать для его новой картины, где он намеревался нарисовать Четырёх Великих Зверей в человеческом облике. Гэрэл, разумеется, должен был изображать Белого Тигра. Гэрэл долго отказывался, но художнику всё же удалось его упросить.

— Ну, долго еще? — мрачно спрашивал Гэрэл.

— Чуть-чуть осталось. Подождите еще немного, пожалуйста, — попросил живописец.

Гэрэл стоял, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди, и думал о том, что вид у него, должно быть, скорее угрюмый, чем величественный.

В этот момент и появился Ху-сяньшен. Он довольно любезно поздоровался с обоими (Гэрэл при виде него поморщился и ничего не ответил), заглянул в свиток.

— Хм, — многозначительно выдал Ху-сяньшен при виде свитка и тут же придрался: — А вас не смущает, господин художник, что для роли Великого Тигра вы выбрали... — «Ну же, кого? Демона? Белую кровь?». Даос помедлил и закончил: — ...южанина?

Ван Фусин замялся, но быстро нашелся:

— Неважно, кто из нас в какой земле родился — каждый служит тому богу, чьим оружием сражается.

— Глубокое суждение, — хмыкнул даос. — И все же что мешало вам, господин Ван, изобразить в роли Тигра государя нашего Токхына, еще больше возвеличив таким образом императорскую славу?

Он откровенно насмехался, но Ван Фусин стушевался и начал бормотать, что заслуги императора, конечно, никто умалять не собирался, но фактура у Токхына несколько неподходящая, да и вообще…

Гэрэлу тоже захотелось посмотреть на рисунок. Он подошел ближе.

Наверху рисунка расположилась Черепаха, поскольку ей принадлежал север. Она, конечно же, в представлении Фусина оказалась учёной девицей с царственной причёской, с книгой в одной руке и с мечом в другой.

Тигр занимал левую сторону листа. Стараясь изобразить Небесного Тигра во всей красе, живописец не постеснялся облачить его в до нелепости богатые доспехи, украшенные узорами и драгоценными камнями. Фусин не был особенно талантливым портретистом, тем не менее в чертах лица бога — резких, совсем непохожих на черты жителей Срединных государств — прослеживалось несомненное сходство с Гэрэлом. Волна белокурых волос, тонкий, хищный, надменный профиль.

Феникса на юге художник изобразить пока не успел.

Дракона на востоке Ван Фусин явно нарисовал под впечатлением от рассказов об императоре Юкинари — со свитка смотрел загадочный красавец в узорчатых рюкокусских шелках. Накрашенный, с манерно опущенными ресницами. Непонятная улыбка, холодная (ну да, ведь рюкокусцев считают коварными подлецами). А глаза — совершенно нечеловеческие, ярко-золотые.

Вот это — и есть Красота?

Он был ни капли не похож на Юкинари — не было в нем ни присущей тому доброты, ни его упорства и тихого мужества, ни способности мечтать.

Стоит, прекрасный, кривит губы.

Чего стоит красота без всего этого? Чего стоит разум? Чего стоит сила, если она не служит ни разуму, ни красоте, а становится самоцелью? Чего стоит чудо, когда оно прячется где-то в южных степях и большинство людей успели забыть о его существовании?

И этим богам предлагается молиться? Что-то не так с людьми, раз они так отчаянно нуждаются в этих вот чудовищах... Нет уж, к черту таких богов.

— Ну хорошо, Ху-сяньшен, а с кого бы вы предложили рисовать Феникса? — спрашивал тем временем Ван Фусин. — Как видите, я пока не успел ее изобразить. Может быть, попросить позировать принцессу Ильджон?

— Да, непременно позовите принцессу Ильджон, если хотите опошлить эту картину еще больше, — сказал алхимик с отвращением и как будто немного посерьезнел. — Юг — загадка, прибежище странного, а Феникс — трехлетняя девочка, играющая тайнами и чудесами. Если хотите спасти этот рисунок, возьмите самую уродливую девочку из бедного квартала и изобразите ее верхом на каком-нибудь из этих их волшебных животных. Феникс не должна быть ни умной, ни могущественной, ни красивой. Если бы спор Четырёх Богов был игрой в «Туман и облака», Феникс была бы безумицей, которая ставит фишки на все квадраты подряд, не руководствуясь никакой логикой. Она любит хаос, пестроту и веселье. И бурно радуется, когда неожиданно для себя и для всех остальных выигрывает. Феникс лучше всех знает, что ни в чем нет смысла. И она — единственная из всей этой компании, кому стоит молиться.

— Интересная мысль, — вежливо, но без интереса отозвался Ван Фусин.

— Черепаха, по совести сказать, у вас похожа на красотку с грошовой эротической картинки, — продолжал Ху-сяньшен, явно наслаждаясь ролью критика. — Нарисуйте ей лицо старухи, господин художник, ей это больше подойдет, честное слово: она смертельно устала от этого мира.

— Извините, но о Черепахе мне не хотелось бы думать плохо, — возразил Фусин, — я ведь сам родился в Юйгуе.

— Неужели? Что же заставило вас перебраться в Чхонджу? Ваша кисть оказалась недостаточно хороша для Страны Черепахи? Ни за что бы не подумал, — самым невинным голосом сказал Ху-сяньшен.