Сломанный мир (СИ) - Мори Анна - Страница 65

В нескольких шагах от нее — но слишком далеко, чтобы дотянуться — к стене была за кольцо прикована немыслимо худая человеческая девочка, «белая кровь», тоже с рыжими волосами, но более естественного цвета. Девочка, как было видно с первого взгляда, умерла, над телом тучей вились мухи. Неживые глаза таращились в потолок. Гэрэл наклонился над девочкой — вздрогнул, отметив, как резковатые черты ее лица похожи на его собственные, — и закрыл ей глаза пальцами.

У стены напротив полулежал яогуай-мужчина. Сначала Гэрэлу показалось, что он тоже мертв, но когда Юкинари поднес к нему фонарь, глаза Чужого приоткрылись.

— Это ты, Рыжая? — голос был тих, как шелест. Он уже не понимал, кто перед ним, глаза смотрели бессмысленно. По его лицу вдруг прошла судорога, будто кто-то провел рукой по глади воды, и черты лица изменились, глаза вдруг стали дымчато-голубыми, волосы — каштановыми. Еще одна волна судороги — и лицо вдруг снова стало черноглазым, но женским. Потом — снова мужским, но другим, новым... После этого яогуай тихо вздохнул, его глаза закрылись — то ли потерял сознание, то ли умер.

Повсюду на стенах пещеры, куда падал свет факела, виднелись мазки и пятна чего-то бурого. Кроме колец в стене, каждое из которых, как было ясно с первого взгляда, еще недавно держало по такому же пленнику, он увидел в дальней части пещеры стол, а на столе — много каких-то инструментов, которые напоминали врачебные. Хорошие инструменты юйгуйской работы — вот только лечить тут явно никто никого не собирался.

Пыточных приспособлений, как ни странно, Гэрэл нигде не увидел. Ни тисков, ни дыбы, ни жаровни, чтобы калить железо. Это пугало, потому что пытки он бы еще понял, а здесь происходило что-то совсем странное.

Рядом со столом с инструментами с потолка свисало на крюке тело еще одного Чужого; у него не было головы, и Гэрэл предположил, что это именно яогуай, лишь потому, что мухи его не трогали. Его туловище было вскрыто, а плоть зафиксирована таким образом, чтобы открывались кости и внутренности.

Не то чтобы мертвецы и пытки были ему в новинку — на войне он видел всякое, ему и самому случалось резать плоть и ломать кости... И все же от увиденного в пещере ему стало невыносимо пакостно. На секунду Гэрэлу показалось, что он провалился в один из тех своих снов, где он маленький и беспомощный и его мать ранена или умирает, но нет, даже его больной разум не мог породить такой чудовищный кошмар — реальность оказалась страшнее. Видеть все это и чувствовать смрад, смешивающийся с чудесным пряным запахом, который с детства означал для него саму суть волшебства, было превыше его сил, ему хотелось убежать отсюда так далеко, как только можно. Но бежать было некуда.

Он нашел в темноте руку Юкинари и схватился на нее своей здоровой рукой. Юкинари не возражал, его ладонь была прохладной и надежной. Гэрэл вцепился в нее, словно утопающий.

Шорох сзади заставил его вновь повернуться к Рыжей.

Она была жива, в сознании и не безумна. Она успела повернуться к ним лицом — неподвижно и внимательно смотрела на Гэрэла. Глаза у нее тоже были совсем нечеловеческие, янтарные, как два язычка пламени.

— Убей меня, — отчетливо произнесла она на языке кочевников.

— Никто не умрет. Я освобожу тебя, — сказал он, пытаясь понять, насколько сильно она изранена. Руки и ноги, по крайней мере, были на месте, но больше под запёкшейся кровавой коркой, покрывавшей ее лицо и тело, ничего нельзя было рассмотреть.

— Как? Тоже сломаешь мне руку? — она попыталась усмехнуться, но вместо этого закашлялась. — Все это безнадежно. Вы думаете, вы умнее всех, раз додумались освободиться из наручников? Эта женщина приходит не одна.

— Оэлун-хатун?

— Да. С ней всегда ее прислужник, шаман племени... Он такой же, как я.

— Яогуай?

— Я не знаю этого слова. Здесь нас обычно зовут просто духами. Или демонами. Ханша как-то заставляет его подчиняться ей... Он очень силен, ему бесполезно сопротивляться.

Она со странной жадностью смотрела на факел в руках мертвеца.

— Этот огонь... ты можешь поднести его ко мне поближе?

Тень опустил факел к Рыжей, и та прежде, чем Гэрэл успел остановить ее, сунула руку в пламя, но не обожглась, а каким-то образом погасила его.

Мертвец невозмутимо чиркнул огнивом и зажег огонь, и все повторилось заново. Несколько раз он зажигал факел и подносил к ней, а она клала руку на пламя и гасила, точно пила его.

Гэрэл тем временем спрашивал:

— Что произошло? Зачем вас здесь держат?

— Она изучает нас. Привозит сюда всех...яогуай... — старательно выговорила Рыжая чужое слово, — ...которых находит в степях. Пытается понять суть нашей магии. Ставит опыты, препарирует тела, смотрит, что происходит с нами и нашими способностями под пытками. Оэлун хочет владеть этой силой...

— Ты здесь давно? — спросил он.

— Какое сейчас время года?

Он обнаружил, что забыл, как у кочевников называют месяц произрастания, и сказал просто:

— Третий месяц.

— Третий... Скоро зацветут маки — вот бы посмотреть. И небо увидеть... Я здесь почти два года.

Гэрэлу вспомнились слова Джин-хо: «Я всегда думала, что яогуай — это просто сказка... Говорят, еще лет пятнадцать назад яогуай было довольно много — что же изменилось?..».

Женщина, спятившая от ненависти и желания отомстить, — вот что. Вот почему Джин-хо ни разу не видела Чужих, вот почему он сам не встречал яогуай уже так давно, что тоже почти что готов был считать их сказкой.

— Здесь есть еще кто-нибудь?

— Нет. Остались только я и Оборотень. Хотя и он уже едва дышит. Слепой, — она кивнула в сторону обезглавленного тела, висевшего под потолком, — умер неделю назад. Эрдэнэ... умерла недавно. Остальных... уже давно нет.

— Эрдэнэ — твоя дочь?

— Была.

— Зачем она им понадобилась? Она ведь просто человек...

— Понадобилась не она, а я.

Пытать дочь, чтобы заставить мать делать то, что нужно... Гэрэл не мог назвать Оэлун-хатун чудовищем, ему ведь и самому приходилось делать подобное, и если подумать, он был не лучше нее. Но то, что она делала с Чужими, было страшно-бессмысленно, как и любое безумие.

— ...Если бы я могла объяснить этой сумасшедшей, как работает волшебство, я бы объяснила, — ровно, без выражения говорила Рыжая. — Если бы я могла отдать ей свою силу, отдала бы всю до капли — но это невозможно. Если бы она позволила мне служить ей, я бы делала все, что она хочет — но это ей было не нужно...

— Послушай... — Что сказать человеку, у которого отняли самое дорогое? — Ты выберешься отсюда.

— Нет. Во мне почти не осталось жизни. Да и незачем мне жить без Эрдэнэ.

— Ты выздоровеешь. В твоей жизни еще будет много всего, — сказал он, хотя сам не особо в это верил. — Ты ведь хотела снова увидеть небо и цветущую степь. Моя мать говорила мне, что всегда есть надежда...

— Потому что у нее был ты.

— Нет, вряд ли я мог дать моей матери надежду на что-то, — возразил он. — Я никогда не мог ей помочь, я был не нужен ей...

Глаза Рыжей вспыхнули гневом.

— Никогда так не говори. У таких, как я, дети рождаются, только если мы по-настоящему этого хотим.

Он этого не знал. Возможно, лет пятнадцать назад, когда он был озлоблен на весь свет, он бы даже возненавидел мать за то, что она, оказывается, привела его в этот мир добровольно — а потом еще и посмела умереть, оставив его в одиночестве. Но сейчас он почувствовал лишь боль без тени злости. Как же ей, наверное, было страшно, как одиноко, что она решилась родить его, хоть и знала, что обрекает на такую же ужасную жизнь, что влачила сама...

— Надежда... — говорила Рыжая. — Надежда — это просто другое слово для самообмана. Твоей матери посчастливилось не узнать, как это — когда надеяться просто не на что.

— Можно надеяться хотя бы отомстить...

Он сказал это бездумно, на самом деле он не считал так. Гэрэл давно уже понял, что всему миру не отомстишь, да и Оэлун-хатун была наглядным примером того, в какой страшный тупик месть может завести, если вовремя не остановиться. Но Рыжая согласилась: