Охота на Лань. История одной одержимости (СИ) - Линдт Нина - Страница 5

И Лоренцо понял. Марко испытывает к ней нечто для себя пугающее: смесь страха и притяжения.

В последний раз он был у них год назад. И это было мукой для Марко. Потом он находил предлоги, чтобы выманить Лоренцо к себе в Падую, избегая встреч с Джованной. И вот теперь выхода не было: он приехал, чтобы найти работу. А Джованна за этот год расцвела, из девочки превратилась в девушку, художники просили ее на роль богинь, мужчины готовы были сторожить ее выезд часами, а Лоренцо Медичи уже распорядился о том, чтобы на балу она танцевала с ним первой.

Пока они обходили соколиные клетки, Лоренцо болтал без умолку о своих птицах, жалея Марко.

– Джованну обручат с одним из семьи Торнабуони, – сказал он как бы между делом.

Марко кивнул.

– Хороший выбор. Они ведь во Флоренции одни из самых богатых.

– Да, но этот живет не здесь, его семья из Генуи, скорее всего, Джованна будет жить там.

– Для флорентийца это все равно, что изгнание, – заметил Марко.

Лоренцо не ответил.

После завтрака уехали за город на лошадях, дрались на мечах, купались в реке. Марко наслаждался каждой минутой общения с братьями Альба и украдкой любовался их сестрой.

Солнечный свет, пробивавшийся через листву, ласково скользил по веткам; верхушки деревьев качались от ветра. Эти вспышки золота на траве и опавших листьях загорались красным, когда касались волос бегущей Джованны. Лучи солнца ласкали белое лицо, освещали ее улыбку. Казалось, ее смех тоже часть леса, словно звон золотых витражей, падавших то и дело на зелень. Они бежали через лес. Рыжая девушка с растрепавшимися косами была впереди; ее мужской костюм обманывал лишь на мгновение. Она неслась через кустарники, перепрыгивая через камни и сухие ветки. В последний момент неожиданно выпорхнули из-под ног птицы, и Джованна засмеялась. Этот смех, казалось, принадлежал нимфе, что заманивала разгоряченных от осеннего солнца и упражнений юношей все дальше. Нимфа остановилась на откосе берега ровно на столько, сколько нужно было, чтобы снять обувь, а потом сиганула в воду. Марко притормозил, не зная, как поступить, а ее братья уже по очереди прыгали к ней, крича и смеясь. Он вошел в воду медленно, пока те шумно плескались, устраивая шуточные баталии. Он по-доброму завидовал им: любви, светящейся в их глазах, доверию друг к другу, которое пронизывало каждое их движение.

Джованна поднимала брызги, зачерпывая руками воду, казалось, у нее на мгновение вырастают хрустальные, тонкие и блестящие крылья. Валентин нырнул под воду и, схватив ее за ноги, приподнял над водой. Она взвизгнула, выскользнула рыбкой из его рук и нырнула обратно в воду с головой. Валентин растерялся, и этого мгновения было достаточно, чтобы она под водой лишила его опоры. Он упал в воду под хохот братьев.

Лицо Джованны с каплями воды, ползущими по лицу, падающими с черных ресниц… Она смеялась, улыбалась, источала солнце каждым движением.

Марко смотрел на своих друзей с любовью и легкой завистью: у него не было сестры и не было братьев. Его семья не была средоточием тепла и любви. И несмотря на то, что его всегда принимали радушно, он все равно не чувствовал себя полностью принадлежавшим к этому очагу. Он был лишь сторонним наблюдателем. Тем, кому доверяли настолько, чтобы без стеснения и без светских манер показывать настоящее. Он был счастлив и этим.

Но когда Джованна обвивала руками голову Валентина и запускала белые пальцы в его черные волосы, тоска сжимала сердце Марко: ему хотелось оказаться на месте ее брата. Чтобы Джованна посмотрела на него с нежностью, улыбнулась хитро и нежно, как только она умела.

Возможно, именно потому, что он знал Джованну и Валентина еще когда они были маленькими, его и допустили к ним, когда они выросли. У маленькой Джованны был период, когда она, завидев Марко, начинала стесняться и скромничать. Словно красивое пестрое животное, которое, завидев опасность, сворачивается клубком, оставляя снаружи лишь жесткий панцирь. Но вскоре она привыкла к нему. А теперь и вовсе, как ему казалось, принимала за почти брата. У Джованны была манера смотреть в глаза мужчинам прямо и открыто, чего она старалась не делать вне дома, опуская взгляд, как того требовали нормы поведения. Но среди братьев она смотрела и улыбалась без стеснения, смеялась громко и заливисто шуткам Лоренцо.

Иногда Марко замирал и превращался в истукана, изнутри его обжигала смесь восхищения, преклонения, нежности, любви и желания. Среди братьев, казалось, только Лоренцо и догадывается о том, что он чувствует. Его друг подмигивал ему, хлопал по плечу, отвлекал, чтобы истукан оторвал свой взгляд от ярких всполохов движений Джованны.

Джованна соскочила с лошади, передала поводья конюху, погладила животное по потной шее, а потом кое-как заправила за уши выбившиеся из косы волосы. Братья уже скрылись в доме, а она все мешкала, нежась на солнце. Но потом все-таки нырнула в прохладу дома. Она тут же побежала наверх, чтобы переодеться, но громкий голос из кабинета отца отвлек ее по пути в комнату.

– …ведет себя вызывающе, носит мужскую одежду…

Сердце подскочило к горлу. Она узнала этот голос: епископ Гиберти каждый день служил мессу в их церкви. Она подкралась ближе.

– …чрезмерная гордыня, самодовольство. Позволяет себе рассуждать и спорить…

– У нее трое братьев, это нормально, – голос отца был спокойным.

– Мне говорили, что она дерется с ними на мечах и прочем оружии!

– Если девочка прекрасно говорит на латинском, греческом, французском, читает на память Гомера, проявляет способности в вышивании, я не вижу ничего зазорного в том, чтобы она овладела военным искусством. Она тянется к братьям.

– Вы знаете, чем это чревато! В городе ходят слухи…

– Меня не волнуют слухи, епископ, и не советую вам повторять все глупости, что говорят о Джованне в моем присутствии. Я ее знаю, как никто. И не волнуйтесь, в ближайшее время я объявлю о помолвке Джованны, и она очень скоро станет замужней матроной, как вы того хотите. А пока она будет жить так, как жила, я не вижу ничего вопиюще неприличного в ее поведении.

Джованна мельком оглядела свою полусухую, измазанную тиной рубаху и скорее метнулась в спальню. Не хватало еще, чтобы епископ увидел ее в таком виде. Она поскорее разделась, сполоснулась, расчесала волосы, и в этот момент вошла служанка. Она помогла Джованне переодеться в платье и причесала ее.

Сердце все еще быстро билось в груди, отчасти от возмущения, отчасти от чувства радости за то, как отец заступился за нее. Но вот мысль о замужестве совсем не радовала. Джованна покусала губы, чтобы не заплакать. А потом сильно-сильно зажмурилась и пожелала, чтобы замужества не было. Чтобы не пришлось покидать любимую Флоренцию и братьев. Но, глядя на себя в зеркало, Джованна понимала и другое: в глубине души она уже задумывалась о том, какие невесты будут у братьев, какой жених появится у нее. Только никак не ожидала, что станет первой из семьи Альба, кому придется покинуть отчий дом.

Она смутно понимала, что привлекательна, но не ощущала власти своей красоты над мужчинами, до сих пор не слишком задумывалась над тем, какое впечатление производит на окружающих. Ее волновала только семья. Сегодня она вдруг заметила, как странно на нее смотрел Марко.

В детстве Марко пугал Джованну своей внешностью: он не был красив, а тогда и вовсе казался уродливым. Но потом она привыкла к нему, стала замечать, что у него приятный голос, стала прислушиваться к тому, что он говорит, и он показался ей интересным. Теперь же, после долгой разлуки, она снова увидела его внешность, то, что отталкивало и немного пугало, пыталась нащупать связь с ним, протянувшуюся из детства, и не могла.

Потом Джованна вспомнила, как позировала художнику совсем недавно. Он посадил ее у окна вполоборота. И долго смотрел, словно вбирал в себя целиком ее образ: еще детские щеки, полуоткрытые полные губы, плавный изгиб подбородка, взлет бровей, дрожание загнутых ресниц и колдовскую зелень глаз. Он положил ей на плечо чуть растрепанную медную косу.