Лабиринт Данимиры (СИ) - Бариста Агата - Страница 20

Древнеегипетский?

Ушебти вскинулся, легко поднялся с пола и подбежал ко мне. Задрав круглую голову, он рассматривал меня, а я — его.

Рубиновые угольки тлели, по широкоскулому лицу пробегали тени, вокруг ушебти по-прежнему ощущалась дрожь воздуха.

Я протянула человечку ладонь, и он вдруг обхватил мои пальцы, уткнувшись в них носом.

— Ой, холодный какой! — Я засмеялась. — Смотри, что он делает!

— Он запоминает твой запах.

— Зачем?

— Такова его природа. Он охотник.

Я нахмурилась и пошевелила пальцами, но ушебти вцепился в них сильнее.

— Знаешь что? А пусть он кого-нибудь другого запоминает. Скажи ему, чтоб отпустил меня. Я никому ничего не должна. И тебе тоже.

— Это сейчас, — как бы невзначай заметил Мартин, но, пока я подбирала достойный ответ, снова произнёс несколько незнакомых слов повелительным тоном.

Ушебти отпустил мои пальцы. Он вернулся к копью, поднял его, прижал к груди и взмыл в воздух. Точно так же, без какого-либо ущерба он прошёл сквозь стекло, очутился на прежнем месте и застыл. Рубиновые огоньки угасли, злое личико потеряло подвижность.

— Напугал он тебя? — спросил Мартин.

Лукавить мне не захотелось.

— Но это же не он. Это ты меня пугаешь. Иногда у тебя получается.

— Прости меня…  Признаюсь в хвастовстве. Но ведь я это сделал! Никто не понял, что это за штука, один я. И я подчинил его. Разве тебе не интересно?

— Было интересно. Но…

Продолжения не последовало, потому что я никак не могла сформулировать чётко — в чём же заключается «но». Может быть в том, что я начинала понимать, насколько Мартин сильный колдун — немного странно для студента-библиотечника. Или в том, что мне начинало чудиться двойное дно, скрытое за ослепительной улыбкой и весёлыми глазами. А больше всего меня смущало то обстоятельство, что когда Мартин стоял позади меня и касался губами моих волос, мне было наплевать на все «но» на свете.

Как ни в чём не бывало Мартин спросил:

— Ну что, теперь к Сикорски?

Однако после прикосновений Мартина в душе царил полный хаос, и никакие инсталляции в мире сквозь него не пробились бы.

Не в коня корм, поняла я и решительно сказала:

— Нет уж. Хватит с меня на сегодня инферно. Пойдём лучше просто погуляем.

И мы покинули Эрмитаж, и весь вечер бродили по городу. Мартин будто бы сделал шаг назад. Он вёл себя как добрый приятель, задавал мне тысячу вопросов о моих пристрастиях, с интересом выслушивал ответы, комментировал их какими-то забавными историями, рассказывал какие-то исторические анекдоты, читал стихи, вообще был мил и прост как никогда. Это напоминало затишье перед боем…  любовным боем…  и я была благодарна за эту передышку.

Белые ночи уже входили в силу, поэтому, когда мы подошли к дому в Малом переулке, смеркалось, но всё ещё было светло.

У входа мы остановились и посмотрели друг на друга.

— Я провожу тебя до квартиры, ты позволишь? — спросил Мартин.

— Ты пьёшь кофе на ночь? — ответила я вопросом на вопрос.

— Ещё как! — сказал Мартин.

Больше не было сказано ни слова. Я взяла его за руку и ввела в свой дом.

Мы молча поднимались по узкой лестнице. Ступени заканчивались одновременно слишком быстро и слишком медленно. Хоть бы Снежинка догадалась на кухню уйти, отстранённо подумала я на втором этаже. Если она останется в комнате — например, спрячется под диваном, я буду чувствовать себя не в своей тарелке, — подумала я на третьем. Впрочем, мне всё равно, решила я, поднявшись на последний, четвёртый этаж.

У дверей квартиры Мартин взял меня за плечи, развернул к себе и обнял. В полумраке его глаза сияли синим нетерпением, руки скользили по моей спине по-хозяйски уверено.

— Кофе — это слишком долго, Данимира, — пробормотал он и нагнулся, чтобы поцеловать меня.

Я прикрыла глаза, поэтому не уловила, что в точности произошло.

Вспышка была такой яркой, что я увидела её сквозь веки. Раздался какой-то треск, как будто рвали тугую материю, объятия Мартина исчезли, и когда я открыла глаза, он стоял у противоположной стены — ошеломлённый и разъярённый. Поза у него была такая, как будто его в эту стену хорошенько впечатали. Золотые волосы приподнялись как наэлектризованные.

Я застыла столбом. Глупым, ничего не понимающим соляным столбом. Рот у меня приоткрылся, но слов не было.

Мартин искривил губы и выдал длинное многосложное ругательство на древнеегипетском. Может, и не на древнеегипетском, но это точно был тот самый язык, на котором он отдавал приказы ушебти. И это точно было ругательством.

Потом он отлепился от стены и пошёл на меня.

Я продолжала стоять в ступоре.

Мартин приблизился и навис надо мною.

— Ты что творишь? — Спрашивал он со спокойным интересом, но почему-то было ясно, что он в бешенстве. — Ты же была не против?

Я кивнула.

— Я тебе противен?

Я в испуге помотала головой.

— Тогда как прикажешь это всё понимать?

— Это не я. — Дар речи наконец вернулся ко мне. — Честное слово.

Мартин внимательно вглядывался в мои расширенные глаза.

— Данимира, ты ведь у нас правдивая девочка?

Никогда не считала себя праведницей, но сейчас было не до диспутов о человеческой природе. Я послушно изобразила плечами жест, который подтверждал: «Да, я правдивая девочка».

— Ты ведь хочешь…  быть со мной?

Я кивнула.

— Скажи это вслух, пожалуйста.

— Хочу…  хочу быть с тобой…  — сказала я с запинкой.

— Тогда…  — Мартин слабо улыбнулся. — Попытка номер два…  — Он снова потянулся ко мне.

Едва он коснулся моих губ, всё повторилось. Неведомая сила вновь отшвырнула Мартина от меня, я вновь услышала древнеегипетский…  судя по всему, ещё более древний, и ещё более египетский.

— Что же это такое? — в смятении воскликнула я. — Это не я, честное слово! Я не знаю, что это такое!

— Уже понял. — Мартин оторвался от стены, поморщившись, потрогал правое плечо, потом с такой же болезненной гримасой завёл руку за спину. — Чёрт, приложило-то меня как…

— Прости меня, прости…  — залепетала я.

Мартин сказал — с какой-то усталой безнадёжностью:

— Да не за что тебя прощать. Просто у тебя слишком здоровые инстинкты…  Очень жаль. Очень. Правда.

Фразу про инстинкты я не поняла и с надеждой спросила:

— И что же нам теперь делать?

Честно говоря, я ждала, что Мартин — обычно такой уверенный в себе, полный таинственных сил, — сию же минуту, как фокусник, вынет из шляпы объяснение произошедшему, и тотчас найдёт решение, и всё снова будет прекрасно.

Но Мартин был холоден и хмур.

— Думаю, мне надо уйти. Я сейчас понял, что кофе на ночь может быть очень вреден для здоровья. Спокойной ночи, Данимира. Иди спать.

Мартин пошёл и начал спускаться по ступеням.

Его сухое «иди спать» царапнуло сердце.

«Ступай в монастырь, Офелия».

Я метнулась за ним.

— Мартин, стой!

Он остановился, повернулся и взглянул на меня снизу вверх.

— Всё очень плохо, Данимира, — вымолвил он. — Дело дрянь.

Я остановила его, чтобы сказать о том, что не надо отчаиваться, что это недоразумение разъяснится, и что мы будем вместе, несмотря ни на что, но когда я услышала это, слова застряли у меня в горле.

В оцепенении я слушала звук его удаляющихся шагов, и только когда он был уже на полпути вниз, я перегнулась через перила.

— Это сглаз…  или ещё какая гадость…  подожди немного…  — умоляюще лепетала я в чёрный пролёт. — Я разберусь…  Я всё исправлю! Нам просто надо больше времени…

И тогда снизу, из темноты, до меня донеслись слова:

— А времени у нас нет, Данимира… совсем нет времени…

Хлопнула входная дверь, и наступила тишина.

Я опустилась на ступеньки и просидела, вцепившись в холодное железо ограждения, долгое время — без малейшей мысли. Потом внизу снова хлопнула входная дверь. Сердце в надежде вздрогнуло, но я услышала собачье повизгивание, энергичный цокот когтей по камню, и поняла, что это Ирина Ивановна, соседка с третьего этажа, вернулась с прогулки со своей дворнягой Жулей.