Мисс Кэрью (ЛП) - Эдвардс Амелия - Страница 70

— Ничего не бойтесь, фрейлейн Элис, — сказал мой друг, нежно взяв меня за руку, — Боже мой! Вы больны!

— Мне холодно — ничего больше, — слабо ответила я.

— Холодно, холодно и мокро, — воскликнул он сдавленным надломленным голосом. — Боже мой! Вы заболеете — заболеете из-за меня!

— Тише! — сказала я. — Это пустяки. Смотрите, свет.

Яркая линия показалась под дверью. Вошла женщина с лампой в руке. Это была Ребекка Лео! Она приложила палец к губам, чтобы остановить восклицание, готовое сорваться с моих губ, и, прижав мою холодную щеку к своей, прошептала:

— Тише! Это дом моего отца, Элис. Лучше бы вы никогда не переступали его порог! Вы должны стоять здесь, у окна. Я задерну перед вами занавески, и там вы услышите все без малейшего шанса быть обнаруженной.

— Что это значит? — воскликнула я. — Какую ужасную тайну я должна выслушивать? Пустите меня… Пустите!

— Уже слишком поздно, — сказала Ребекка, внезапно отвернувшись и внимательно прислушиваясь. — У двери звонит мой отец — прячьтесь, прячьтесь скорее! Ради меня, Элис, ради меня! — И она наполовину повела, наполовину потащила меня в нишу.

Герр Штольберг подошел и встал рядом со мной, а Ребекка потянула тяжелые складки, так что они упали с потолка на пол и скрыли нас из виду.

— Оставайтесь там, не двигайтесь, не дышите, — сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти. — Да поможет вам Бог, моя бедная Элис!

Поцелуй, который она подарила мне, покрыл мои губы и щеки слезами. Ребекка плачет, — и из-за меня! Я крепко прижала руки к груди и ждала… чего? Мой спутник не произнес ни слова, и в течение нескольких минут я слышала только его дыхание. Затем послышался звук, как будто где-то в доме открылись и закрылись двери; шаги по коридору; низкий ворчливый голос, когда кто-то вошел в комнату, в которой мы прятались.

— Больше денег! Больше денег! Всегда деньги! — произнес голос с нетерпеливым вздохом. Послышался шелест бумаг на столе и звук, похожий на перелистывание страниц книги. — Я не могу этого сделать, ваше превосходительство, я не могу этого сделать. Поместья не дадут больше ни гроша. Они заложены по полной стоимости, ваше превосходительство. Это невозможно.

— Der Teufel! Мне нужны деньги, Лео, — сказал другой голос в ответ.

О, этот голос, этот голос! Неужели я пришла сюда за тем, чтобы услышать его! Я отпрянула и почувствовала, как отеческая рука моего друга обхватила меня в знак поддержки.

— Вы должны пойти к кому-нибудь другому, ваше превосходительство, за деньгами, — сказал еврей. — Я бедный человек, и я не могу ничего дать.

— Дать! Давал ли когда-нибудь что-нибудь еврей? — сказал другой. — Нет, друг Лео, я не прошу подарков — джентльмен не просит у ростовщика. Мне нужен дополнительный заем. Я хочу тысячу флоринов.

О, этот резкий, холодный, насмешливый голос! Как не похожи были нежные интонации, которые я привыкла слышать из этих милых уст!

— Тысячу флоринов, ваше превосходительство! — воскликнул ростовщик. — Майн Готт! Ваши поместья не стоят и тысячи крейцеров.

— Я не прошу о них под залог поместья; я предлагаю лучший залог.

— Залог! Хорошо, хорошо! — с жаром воскликнул еврей. — Какой залог, ваше превосходительство?

— Послушай, мой очень добрый и уважаемый друг Исаак, и я удовлетворю деликатные угрызения совести твоей казны, ибо у тебя совести нет. Весной я женюсь.

— Я знаю это — я знаю это, на певице без гроша в кармане, ваше превосходительство.

— Именно так, друг Исаак. На певице без гроша в кармане, которая станет для меня одним из величайших богатств в Германии.

— Нет! — воскликнул еврей, вздохнув сквозь зубы.

— Знаешь ли ты, мой друг, что у этой девушки самый прекрасный голос в Германии? — что она произведет безумие, фурор? — что она будет стоить, по меньшей мере, сто тысяч флоринов в год мне, ее мужу и твоему должнику.

— И это ваш залог, ваше превосходительство?

— Именно. Можешь ли ты пожелать лучшего?

— Ба! Это безумие. Девушка может потерпеть неудачу — может передумать — может отказать вам. Я не могу одолжить свои флорины под это призрачное обеспечение.

— Но я говорю тебе, что она любит меня, как любят только женщины, друг Исаак. Она бы умерла за меня. Она полностью моя. Твои деньги в такой же безопасности, как если бы они находились в твоих собственных сейфах. Назови процент и немедленно прими мою расписку. Деньги я должен и буду иметь. Без этого я даже не смогу достойно жениться. Конечно, ставка стоит риска? Давай, Исаак, — тысяча флоринов под двести процентов, выплачивается через шесть месяцев! Сможешь ли ты отказаться?

— Тысяча флоринов! Это очень много, ваше превосходительство.

— У меня не осталось и десяти. Карты и кости в последнее время были против меня. Это судьба. Умри, Исаак, но ты должен дать их мне!

— Но вы снова придете сюда, ваше превосходительство, еще до конца недели. Игорный стол проглотит каждый грош. Я не осмеливаюсь давать вам взаймы.

Ответ был тихим и невнятным; еврей, казалось, все еще протестовал, Теодор убеждал и умолял. Затем послышался шелест бумаг, быстрое царапанье ручки, звон золота…

— Друг Исаак, ты самое ценное сокровище среди ростовщиков, — сказал насмешливый голос. — Настоящий полубог для влюбленного в беде. Сам Купидон улыбается тебе за это.

— Вы влюбленный, ваше превосходительство! — сказал еврей, коротко и сильно кашлянув. — Дама, к которой вы привязаны, должно быть, действительно очаровательна! Я слышал о ней от того, кто ее знает, иначе я вряд ли поверил бы вашей истории. Мне говорили, что она хорошенькая.

— Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о красоте и прекрасных дамах, друг Исаак, — засмеялся должник, думая о нескольких монетах в своей руке. — Она молода, доверчива и умна — этого достаточно для нашей цели. Хорошенькая! — знаешь ли ты цвет лица моей госпожи, Исаак?

— Нет, я, ваше превосходительство.

— Красное и черное, друг еврей — румяна и нуар! Спокойной ночи! Ха, ха! Спокойной ночи.

Их шаги затихли в коридоре; двери открылись и снова закрылись; комната погрузилась в темноту; и все стихло. Я не плакала, я не говорила, я не умерла. Мои руки были сжаты и холодны, губы окаменели, мозг горел. Я стояла неподвижно — неподвижно и безмолвно. Казалось, мир рушится у меня под ногами. Жизнь — смерть — любовь! Чем все это было, кроме слов? Я почувствовала, как меня схватили за руки, и мой лоб поцеловали два или три раза; я услышала дрожащий голос, кричащий:

— Элис, Элис, моя подруга, моя сестра, — говори — плачь! Не смотри так — это пугает меня!

Я слышала его, но его слова не пробудили эха в моей душе. Затем появился свет; раздвинулись занавески; нежный женский голос, который, всхлипывая, произнося сладкие, утешительные слова; нежные женские руки, которые привлекли меня в сестринские объятия.

Затем смертельный мороз внезапно отступил; я издала тихий стон и упала на пол в агонии отчаяния.

Как долго я пролежала так, или как меня унесли, я не знаю; но я полагаю, что, должно быть, потеряла сознание, потому что следующее мое воспоминание — комната в академии, где мадам Клосс и Ребекка растирали мне руки и лоб, а герр Штольберг с серьезным видом склонился надо мной. В течение некоторого времени я не могла вспомнить ужасное прошлое, но когда я это сделала, воспоминание милосердно сопровождалось слезами. Они были так добры ко мне — так нежны! В течение многих часов они не отходили от меня, и уже почти рассвело, когда они сочли меня достаточно успокоившейся, чтобы оставить одну. Я чувствовала себя так, словно все было мраком — прошлое, настоящее, будущее. Ничего вокруг меня, ничего передо мной, кроме темноты; темноты, не освещенной ни одной звездой.

И во всем этом царило одно лихорадочное желание, которое с каждым мгновением становилось все сильнее — желание оказаться далеко, далеко — о, только не от моего горя! Но от того места, где этот крест был возложен на меня. Прочь от сцен моей юности и моего фальшивого счастья! Кем теперь был для меня этот юноша? Что мне оставалось, кроме как умереть?