Люк Скайуокер и тени Миндора (ЛП) - Стовер Мэтью Вудринг - Страница 69

Здесь, посреди Великой Тьмы, его органы чувств были бесполезны.

Не осталось ни взгляда, ни слуха, ни прикосновения, ни осязания собственного тела. В его распоряжении было только изначальное осознание себя частью какого-то неопределённого энергетического поля – или даже как источник этого поля. Единственным доступным ему способом восприятия, помимо самого факта своего существования, являлась возможность продуцировать конкретные модуляции внутри этого энергетического поля: непостижимые сигналы, недосягаемые текстуры, незримые краски. Непоправимая чужеродность. Захолоделые, древние жизни, которые никогда не познали ни биения сердца, ни прикосновения рук, ни привкуса воздуха. Невозможно далёкие, недоступные, рождённые угаснувшими звёздами.

Звёзды, ― мелькнула мысль. Вот оно: звёзды. ― Так вот откуда они берутся. Вот где мы налаживаем контакт. Потому что я сам не так уж от них отличаюсь.

Всё во вселенной рождается из умирающих звёзд. Каждый элемент формируется в плавильной печи звёздного ядра. Каждый существующий атом когда-то был частью давно исчезнувшей звезды, которая, в свою очередь, образовалась из других, померкших до неё – непрерывной плеядой предков, родословной космического масштаба, что восходила к первичному и единственному огненному шару, породившему мироздание.

Именно гибель звёзд вдыхает жизнь во вселенную.

Концепция звёзд, на которых можно было завязать собственное воображение, позволила ему в определённом роде видоизменить сложившуюся обстановку. Вместо аморфного поля едва уловимой энергии он представил себя частью звёздного скопления – необъятного, но потускневшего – где чужеродные колебания воссияли далёкими небесными светилами.

Хотя с функциональной точки зрения все звёзды были одинаковы – зависшая в космосе термоядерная печь – каждое светило также имело сугубо индивидуальные черты. Одно могло отличаться большими размерами, другое – жарче гореть. Одно приближалось к концу жизненного цикла, медленно коллапсируя до полного самоуничтожения или резко расширяясь мгновенной детонацией, в то время как другое только начинало образовываться в «звёздной колыбели», собираясь по крупицам из пыли и газов древних сверхновых. Приправленная творческой фантазией картина преображалась на глазах, и теперь Люк мог отделять спектральные характеристики одних звёзд от других так, словно различал человеческие лица: усталые, сморщенные от старости и далёкие друг от друга, сгоравшие в бесконечной Тьме.

Но и он тоже сиял звездой, и излучаемый им свет был Великой Силой.

Каждая далёкая звезда, на которой он фокусировал своё внимание, в то же мгновение становилась ярче независимо от того, насколько тусклой она являлась, поскольку её свет подпитывался его собственным. Привлечённые инородной энергией, они начали сближение, только распаляясь по мере того, как их захватывало гравитационное притяжение звезды-Люка, и пылали всё сильнее, испуская вспышки необычных, экзотических частиц, похожих на приливы восторженного смеха. Полыхавшие светила выстроились орбитой вокруг него, формируя новоиспечённую, сложноструктурированную систему, бесконечно кружившуюся во Тьме в жизнерадостном танце.

«Вот мы и собрались здесь, посреди Великой Тьмы, ― подумал Люк. ― И вовсе здесь не пустота. Нисколько тут не бессмысленно. Только не для нас. Здесь – прекрасно».

И с каждым, кого он касался Силой, завязывалась пульсировавшая ниточка чистого света, в котором некогда тусклые звёзды купались, преисполненные благодарности. Они слишком долго были заключены в ловушке этой леденящей Тьмы, где единственным источником света являлись они сами вместе с сородичами – медленно, но верно угасавшие, сгоравшие друг за другом в финальном слабом мерцании, которое свидетельствовало об окончании их существования…

Теперь Люк обнаружил, что понимает их.

Было вовсе не так, будто они взяли и что-то рассказали о себе – вербальная коммуникация была им недоступна. Люку не требовались разговоры. Теперь, присоединившись к ним, при помощи Силы он стал центром их системы. Он понимал их натуру так, как если бы она принадлежала ему самому, поскольку в пролившемся свете Силы Люк осознал себя частью их жизней, а они – частью его жизни.

Ему открылась основополагающая деталь их существования: некая коллективная сущность, включавшая в себя множество индивидуумов, обширное сплетение разумов, каждый из узелков которой принадлежал чьему-то отдельному сознанию. Они возникли (зародились природным путём? были кем-то созданы? видоизменены? развились благодаря эволюции?) на каменистой, безвоздушной планете, известной Люку как Таспан II, которая приходилась Миндору сестрой-близнецом, но которая в среде самих аборигенов не имела доступного названия. Осознав себя как живые существа, они обитали здесь неисчислимые тысячелетия, наслаждаясь неотфильтрованными лучами таспанского солнца и не опасаясь ничего, кроме изменений в родном очаге – внутри плавлеита, что мог быть подвергнут излучению периодически возникавших звёздных пятен или звёздных бурь.

У них не имелось никакого представления о причине, спровоцировавшей Большой размол, поскольку их совершенно не интересовал имперский испытательный полигон на Таспане II. В те ушедшие дни они даже не знали, что такое «люди», не говоря уже о том, что никогда не сталкивались с другими, не-кристаллическими формами жизни. Сам по себе Большой размол не стал для них такой уж катастрофой, напротив, разрушение планеты распылило её кору огромным облаком, тем самым расширив естественную среду выживших аборигенов в десятки раз и дав возможность остаткам поверхности только интенсивнее поглощать энергию солнца. Для плавильщиков Большой размол ознаменовался чрезмерно коротким Золотым веком, во время которого их сохранённая коллективным разумом культура распустилась по всей системе пышным букетом, пока сами плавильщики праздновали своё восшествие в рай.

Для отдельно взятых плавильщиков Золотой райский век закончился так же внезапно, как и начался, так как их куски уничтоженной родины вышли на орбиту Миндора. Захваченные гравитацией планеты, они падали на поверхность с каждым метеоритным дождём и вскоре обнаружили, что их новый дом больше походил на тюрьму. Темницу. Космический лагерь смерти. Многие плавильщики безвозвратно почили, поскольку их астероиды сгорели в миндорской атмосфере, а для выживших поглощающие свойства испарённого в воздухе плавлеита обернулись проклятьем: здесь, на покрытом атмосферой Миндоре, они уже не могли купаться в живительном свете таспанского солнца. Пройдя сквозь чистилище, они теперь медленно умирали в аду от энергетического удушья.

Тонули в омуте Великой Тьмы.

С каждым метеоритным дождём смертоносный мрак Миндора пополнялся новыми узниками, и каждый сгоравший метеор усиливал тень, что убивала плавильщиков.

Эта тень также отрезала их от остального сообщества плавильщиков, обитавших среди астероидов в системе. У миндорских «переселенцев» попросту не было возможности направить сигнал сквозь атмосферу, далеко за пределы планеты. Всё, что им оставалось, это ждать, цепляясь за жизнь любыми способами, и пытаться как-то подбадривать новых жертв, которые ежедневно и беспрестанно попадали в их тюрьму.

Ободрение и какая-никакая поддержка стали той пищей, что плавильщики принялись искать и в людях. Человеческая нервная система производила крошечную струйку энергии, работавшей на волне коллективного разума плавильщиков, которая привлекала их так же, как огонь светостержня притягивал пещерных мотыльков.

«Пещерные мотыльки», подумал Люк. Вот что случилось с ним самим в той пещере… нечто, вернее, некто в самой структуре плавлеита выцеживал из него свет капля за каплей…

Когда органические жизнеформы – ничтожные, подрагивавшие огоньки свечей, зажжённых в вечной непроглядной тьме Миндора – принялись стрелять в плавильщиков оглушающими разрядами, микрокристаллическая структура плавлеита стала меняться случайным, но всегда неприятным образом. Тогда плавильщики ответили тем, что начали изолировать чужаков в целях самообороны. В их атаках не было злого умысла, они даже не понимали, что своими действиями убивают пленников, так как сама концепция органической смерти им оставалась неведомой. Самооборона плавильщиков не приравнивалась ни к убийству, ни к войне, ни даже к насилию, потому что они действительно не понимали определений ничего из вышеперечисленного. Свою кампанию против чужаков-людей они расценивали как обыкновенную борьбу с вредителями.