Сан-Феличе. Книга вторая - Дюма Александр - Страница 192

Ровно в десять часов кавалер постучал в ворота крепости.

Мы не случайно употребили слово «крепость»: несчастная Луиза была заточена не в обыкновенную тюрьму, а в донжон для государственных преступников.

Кавалера проводили к коменданту. Военные люди по большей части свободны от тех мелких страстей, которые в гражданских тюрьмах служат утолению ненависти власть имущих. Полковник, исполнявший обязанности коменданта крепости, вежливо принял прибывшего, ознакомился с выданным ему разрешением на свидание с арестованной, вызвал главного тюремщика и приказал ему отвести посетителя к ней в камеру.

Потом, заметив, что разрешение выдано по просьбе принца, он понял, что Сан Феличе, должно быть, свой человек во дворце.

— Прошу ваше превосходительство, — сказал он, прощаясь с кавалером, — передать мой поклон и уважение его королевскому высочеству.

Кавалер, тронутый тем, что встретил такую учтивость там, где боялся натолкнуться на грубость, обещал не только исполнить поручение, но и рассказать принцу, как внимательно комендант отнесся к его протеже.

Главный тюремщик, со своей стороны, увидев, как вежливо комендант говорил с кавалером, решил, что тот очень важная особа, и поторопился, всячески выражая свое почтение, проводить его в камеру Луизы, расположенную на третьем этаже одной из башен.

Поднимаясь по лестнице, кавалер чувствовал, как сердце его сжимается все сильнее. Ведь нам известно, что он не виделся с Луизой со дня судебного заседания; теперь он с глубоким волнением ждал встречи с ней. Очутившись перед дверью камеры в тот миг, когда тюремщик уже вставлял ключ в замок, кавалер положил ему руку на плечо и шепнул:

— Пожалуйста, друг, подождите минуту. Тюремщик остановился. Кавалер прислонился к стене: у него подкашивались ноги.

Но в одиночестве, в ночной тиши все чувства заключенных необычайно обостряются. Луиза услышала шаги на лестнице и поняла, что кто-то подходит к ее двери.

В этот час тюрьму обыкновенно не посещали. Охваченная беспокойством, узница встала с постели, на которой она лежала не раздеваясь; насторожив слух и вытянув вперед руки, она приблизилась к двери в надежде уловить хоть какой-нибудь звук, который позволил бы ей догадаться, с какой целью ее намереваются посетить среди ночи.

Она знала, что до родов жизнь ее оберегает ангел-хранитель, которого она носила в своем чреве, но с ужасом считала дни: уже кончался седьмой месяц.

Пока кавалер, прислонившись к стене и прижав руку к груди, пытался успокоить бурно колотившееся сердце, она, стоя по другую сторону двери, прислушивалась, задыхаясь от тревоги.

Кавалер понял, что не может долго оставаться в таком положении. Он призвал на помощь все свои силы и довольно твердым голосом сказал тюремщику:

— А теперь, мой друг, открывайте.

При этих словах кавалеру почудилось будто бы слабое восклицание за дверью, сейчас же заглушённое скрежетом ключа в замке.

Дверь отворилась. Кавалер ступил на порог.

В двух шагах от него стояла на коленях Луиза, с распущенными волосами, с протянутыми руками, похожая на «Магдалину» Кановы, вся белая в лунном свете, падавшем из зарешеченного, но не закрытого стеклом окна.

Она узнала голос мужа и ждала в той позе, в какой женщина, взятая в прелюбодеянии, ожидала Иисуса Христа.

Кавалер тоже невольно вскрикнул, поднял ее и, полубесчувственную, отнес на руках в постель.

Тюремщик сказал, затворяя за собою дверь:

— Когда ваше превосходительство услышит, что пробило одиннадцать…

— Хорошо, — перебил его Сан Феличе, не дав ему окончить фразу.

Камера погрузилась в полумрак, только лунный луч, следуя движению ночного светила, медленно приближался к супругам.

Нам следовало бы сказать — к отцу и дочери, потому что не могло быть более чистого отцовского поцелуя, чем тот, что запечатлел Лучано на бледном челе Луизы; не могло быть более чистого дочернего объятия, чем то, в котором дрожащие руки Луизы сжимали Лучано.

Ни тот ни другая не могли выговорить ни слова, слышны были только заглушённые рыдания.

Кавалер понял, что Луиза плачет не только от стыда. Она со дня судилища не виделась с Сальвато, она слышала, как ему объявили смертный приговор, и не знала, что с ним сталось.

Из утонченной деликатности она не смела спрашивать, а кавалер не смел отвечать на ее невысказанный вопрос.

И вдруг дитя так сильно повернулось в утробе охваченной отчаянием матери, что Луиза вскрикнула.

Кавалер почувствовал движение ребенка и задрожал с головы до ног, но тут же мягко, как всегда, сказал:

— Успокойся, невинное создание, отец твой жив, свободен, и ему не угрожает никакая опасность.

— О Лучано! Лучано! — воскликнула Луиза, соскользнув к его ногам.

Но кавалер живо продолжал:

— Я не за тем сюда пришел, я пришел поговорить с тобою о тебе, дорогое мое дитя.

— Обо мне?

— Да, мы хотим тебя спасти, возлюбленная моя дочь. Луиза покачала головой, как бы говоря, что это невозможно.

— Знаю, — продолжал Сан Феличе, — король осудил тебя на смерть, но у нас есть средство добиться твоего помилования.

— Моего помилования! — повторила Луиза. — Вы знаете средство добиться помилования?..

И она снова отрицательно покачала головой.

— Да, — настаивал Сан Феличе. — И я скажу тебе, какое это средство. Принцесса беременна.

— Счастливая мать! — воскликнула Луиза. — Она не ждет с ужасом того дня, когда сможет поцеловать свое дитя!

И она откинулась назад, ломая руки и задыхаясь от рыданий.

— Погоди, успокойся, — сказал кавалер, — и молись за здравие ее и ребенка: день разрешения принцессы от бремени станет днем твоей свободы.

— Я слушаю вас, — промолвила Луиза, уронив голову на грудь мужа.

— Ты знаешь, — продолжал Сан Феличе, — что, когда наследная принцесса Неаполя рождает на свет сына, она имеет право просить о помиловании трех осужденных, и ей никогда не отказывают.

— Да, знаю.

— Так вот, в тот день, когда наследная принцесса разрешится от бремени, она вместо трех попросит помиловать только одного человека — тебя.

— А если родится девочка? — возразила Луиза.

— Девочка! Девочка! — воскликнул Сан Феличе, которому не приходила в голову такая мысль. — Это невозможно! Бог этого не допустит!

— Допустил же Бог неправый суд надо мною, — сказала Луиза, страдальчески улыбаясь.

— Это испытание! — вскричал кавалер Сан Феличе. — Мы живем в юдоли испытаний.

— Значит, такова ваша единственная надежда? — спросила Луиза.

— Увы, да! — отвечал Сан Феличе. — Но все равно! Смотри (он вытащил из кармана бумагу), вот прошение, составленное герцогом Калабрийским и переписанное рукою его жены; подпиши его, и будем надеяться на Бога.

— Но у меня нет ни пера, ни чернил.

— У меня есть, — отвечал кавалер.

И, вынув из кармана чернильницу, он обмакнул в нее перо. Потом, поддерживая Луизу, подвел ее к окну, чтобы она могла подписать бумагу, пользуясь лунным светом.

Луиза подписала.

— Возьми! — сказал он, поднимая голову. — Оставляю тебе чернила, перо и тетрадь: ты найдешь, куда их спрятать, они могут еще тебе понадобиться.

— Да, да, дайте их мне, мой друг! — подхватила Луиза. — Как же вы добры, как вы обо всем подумали! Но что с вами? Куда вы смотрите?

И верно, сквозь двойную решетку окна кавалер пристально разглядывал видимую отсюда часть порта.

В тридцати или сорока метрах от подножия башни качалась на волнах шхуна капитана Скиннера.

— Божье чудо! — прошептал кавалер. — Я, право, начинаю думать, что именно ему предназначенно спасти тебя.

По палубе вдоль и поперек прохаживался какой-то человек и время от времени так поглядывал на форт, словно пытался взглядом проникнуть сквозь стены.

В этот миг заскрежетал ключ в дверном замке: пробило одиннадцать. Кавалер взял обеими руками голову Луизы, повернул к окну и направил ее взгляд на палубу шхуны.

— Видишь ты этого человека? — тихо спросил он.