Аэций. Клятва Аттилы (СИ) - Тавжар Алекс - Страница 16

*

Утром в лагере началась суматоха. Повозку с пленником отогнали к берегу моря. Там его выпустили из клетки, усадили в лодку и переправили на небольшое военное судно. В некотором отдалении от этого судна стояло другое — с островерхим шатром на корме.

Во время короткого плавания Аэций не успел ничего разглядеть. Понял только, что на лагерь вот-вот нападут. Сидевшие в лодке на веслах торопились быстрее его доставить. Спешка чувствовалась во всем. В разбуженном голосами воздухе отчетливо пахло близкой битвой.

На судне Аэцию, едва державшемуся на ногах от сонного зелья, позволили встать возле борта. С такого близкого расстояния песчаный берег был виден как на ладони. На левом склоне темнели деревья. На правом — скученные палатки походного лагеря.

Из обрывочных разговоров Аэций узнал, что его сторонники, недовольные назначением нового магистра армии, перешли через реку Рубикон и движутся к берегу моря. Кто-то, скорее всего, Севастий, сподвиг их собраться в пяти миллиариях от Аримина и напасть на лагерь Бонифатия, в котором находилось приблизительно столько же наемников-южан. Встреча предвиделась жаркой. Южане носились по берегу, собирая строй. Предупрежденные о скором нападении, они лихорадочно готовились к предстоящей битве.

И только Севастий со своими подручными куда-то исчез.

Битва

Перед самой битвой над побережьем разгулялось осеннее солнце, и на песчаной косе не осталось никого, кто хотя бы на миг не ослеп от его лучей.

Спустившись со склона к морю, южане оказались на самом виду, словно темная виноградная гроздь на подносе из золотого песка. В своих обмотках они походили на какой-то сброд. Кому-то не хватило копья. Кому-то шлема. На них было жалко смотреть.

У сторонников Аэция лучшим было всё — подготовка, доспехи, оружие. Красно-белый штандарт, развевавшийся над их головами, принадлежал ветеранам, прошедшим с Аэцием не одну баталию. Сбежав с противоположного склона, они устремились к походному лагерю железной лавиной. Южане сомкнули ряды и выставили щиты, но натиск противника был слишком сильным. Закованные в броню ветераны раскидали их словно детей. По всей косе южан загоняли в воду и добивали, не прилагая больших усилий.

Аэций наблюдал за происходящим издали и, не видя мелких деталей, додумывал их сам. Слышались его уху и звон мечей, и предсмертные крики, и победный рык, но легкое начало боя не внушало доверия. Аэций чувствовал, что готовится какой-то подвох. На судне он был единственным, кто желал ветеранам выйти живыми из этой бойни. Остальные громкими криками подбадривали южан, призывая не поддаваться панике и стоять до последнего, как скала.

Исхода сражения дожидались и на соседнем судне. Из шатра то и дело выходила молодая рыжеволосая женщина, какое-то время смотрела на берег, загораживаясь ладонью от яркого солнца, а потом, словно тень, удалялась обратно в шатер.

«Не её ли я видел ночью?» — Аэций подумал об этом вскользь. Картина на берегу менялась каждое мгновение и занимала все его мысли.

— Смотрите! Там — на поле! — раздался чей-то радостный возглас.

Аэций привалился к борту и взглянул по направлению вытянутой руки.

Из леса за полем посыпались всадники. Издали они казались крылатыми мушками. Сперва их было немного, но мушки всё прибывали и прибывали, и очень быстро их стала тьма. Следом из-за деревьев хлынули пешие. Сомневаться не приходилось. Севастий привел на подмогу южанам имперские войска.

Подспудно Аэций именно этого и боялся, но когда увидел собственными глазами, почувствовал, как палуба уходит у него из-под ног. Лишенный возможности вмешаться, сломленный духом, со связанными руками, он вынужден был молча взирать на то, как в спину ветеранам врезается имперская конница, как посреди неразберихи и хаоса проваливаются одна за другой отчаянные попытки выстроить оборону, как подоспевшая на помощь южанам пехота кромсает оставшегося без сил противника почти без потерь.

В живых не оставили никого. По берегу разметало десятки трупов. Столько же плавало на мелководье распоротыми животами вниз. На мгновение Аэцию показалось, что он среди них, и лучше бы так было, чем то, что ожидало его теперь — позор, бесчестье и вечные муки из-за погибших на берегу. Они попали в ловушку лишь потому, что считали Севастия его другом. Сознавать это было невыносимо.

Аэций схватился за борт, надеясь покончить разом и с унизительным положением, и с угрозой, которую теперь представлял для своих сторонников, но ему не дали свалиться в воду. Оттолкнули назад и, оглушив пинками, бросили на дно корабля.

*

— Победа, — закричал Севастий, врываясь вместе с ветром и запахом свежей крови в шатер Бонифатия.

— Ты называешь это победой?! — презрительно произнес Бонифатий. Несмотря на слабость, он поднялся с ложа и теперь едва стоял на ногах. — Твои войска в три раза превосходили силу противника. Это позорное поражение, а не победа…

— Перестань, — отмахнулся Севастий. — Никто не узнает, сколько нас было. А если тебя это беспокоит — поменяем в отчете численность, и врагов станет больше. Разве ты сам никогда так не поступал?

— Никогда!

— У тебя, наверное, плохо с памятью…

— Я сказал — никогда! Не смей меня обвинять! — Бонифатий схватился за грудь. К обычной ноющей боли прибавились рези под ребрами, и стало трудно дышать. Заметив это, Севастий подхватил его под руку и заботливо усадил на ложе.

— Ты слишком волнуешься из-за какого-то пустяка, — произнес он, как ни в чем не бывало. Налил из кувшина вина и протянул Бонифатию кубок. — На вот выпей и боль успокоится.

— Лучше уж дай мне яда, — прохрипел Бонифатий, но кубок взял, глотнул из него и на мгновенье закрыл глаза.

— Ну, что, отпустило? — слегка улыбнулся Севастий. — Скоро в Равенне узнают, что мы разбили войско Аэция, и слава непобедимого воина покинет его навсегда. Ты бы видел, как он подавлен. Еще немного, и признается даже в том, чего никогда не делал.

— Вот как?

— Поверь моему опыту начальника стражи. Все признаки на лицо.

— Ты поклялся оставить его в живых.

Севастий мотнул головой.

— Об этом я не забыл. Мы объявим, что он укрылся у скифов. А сами отправимся в Маргус и прихватим его с собой.

— Не прихватим, а будем сопровождать.

— С какой это стати?

— Потому что я так желаю.

Кубок в руке Бонифатия дрогнул, и вино слегка пролилось, но Севастий был так окрылен победой, которую одержал в своем первом сражении, что ничего не заметил.

— Хорошо, будь по-твоему, — рассмеялся он. — Вместо клетки с ржавыми прутьями его посадят на золотую цепь.

И только это сказал, в шатер вошла Пелагея. Тревожно взмахнула ресницами и посмотрела на мужа.

«Зачем ты поднялся на ноги? Тебе ведь худо», — спросили её глаза.

— Пора поменять повязку, — проговорила вслух.

— Сделаешь это позже, — поморщился Бонифатий.

— Нет-нет, не надо откладывать. Пелагея права. Лечение — прежде всего, — вмешался в их разговор Севастий и поспешил покинуть шатер. Вид загноившейся язвы и распухшего воспаленного тела был слишком ужасен и вызывал тошноту. Одна только Пелагея вела себя так, словно считала рану обычной царапиной. Промывала её, не брезгуя, и всякий раз шептала какие-то заклинания на языке вандалов.

Но сегодня она была молчалива.

Бонифатий понял это по-своему.

— Не осуждай меня за то, что позволил Севастию перебить так много христиан на берегу. Война не оставляет нам выбора. А мира мы не видели с тех пор, как построили Рим.

Пелагея ему не ответила. Она и не думала осуждать. Оправдываясь перед ней, Бонифатий оправдывался перед самим собой, перед убитыми и перед Богом, в которого верил и не хотел прогневить.

*

В Маргусе их ожидала долгая холодная зима. Крепость, где они разместились, находилась у основания лесистого холма. Высокий каменный дом и несколько деревянных построек во дворе с частоколом и сторожевыми башнями у ворот. Бонифатия поселили в комнате на втором этаже, превратив её в просторную уютную спальню. Рядом, в бывшей молельной, устроилась Пелагея. А пленника отвели в подземелье и приковали к стене.