Любовь на уме (ЛП) - Хейзелвуд Али - Страница 22

Но тут в дело вступает лучшая подруга-инженер.

Ее звали Герта Айртон, и она была эрудитом. Вспомните свою школьную подругу, которая всегда получала одни пятерки, но при этом была капитаном футбольной команды, делала освещение для драматического кружка и подрабатывала лидером суфражисток. Герта известна тем, что изучала электрические дуги — молнии, но гораздо круче. Мне нравится фантазировать о том, как она использует свои научные знания, чтобы сжечь врагов Мари дотла в стиле Зевса, но правда в том, что их взаимная любовь и поддержка в основном сводилась к совместному отдыху, чтобы избежать французской прессы.

Иногда дружба состоит из тихих маленьких моментов и не включает в себя смертоносные молнии. Разочаровывает, я знаю. Но иногда дружба состоит из предательства, душевной боли и двух лет попыток забыть, что ты заблокировал номер человека, чьи заказы на вынос ты запоминал наизусть.

В любом случае. Мораль этой конкретной истории такова: я считаю, что инженеры не все плохие. Но те, с которыми я пытаюсь сотрудничать, часто оказываются нестабильными. Как сейчас, например. Марк, специалист по материалам в BLINK, смотрит мне в глаза и в третий раз за две минуты говорит мне: — Невозможно.

Хорошо. Давайте попробуем еще раз. — Если мы не сдвинем выходные каналы дальше друг от друга…

— Невозможно.

Четыре. Четыре раза за… Хорошо. Все еще две минуты.

Я делаю глубокий вдох, вспоминая технику, которую использовал мой старый психотерапевт. Я посещала ее некоторое время после того, как мы с Тимом расстались, когда моя уверенность в себе была на шесть футов ниже, веселясь с недовольными личинками и мезозойскими окаменелостями. Она научила меня тому, как важно отпустить то, что я не могу контролировать (других), и сосредоточиться на том, что я могу (своих реакциях). Она часто делала такую хитрую штуку: переформулировала мои собственные утверждения, чтобы помочь мне достичь самореализации.

Время терапевтировать Марка, инженера-материалиста.

— Я понимаю, что прошу тебя сделать то, что сейчас невозможно, учитывая внутреннюю оболочку шлема. — Я ободряюще улыбаюсь. — Но, возможно, если я объясню, что нужно сделать с точки зрения нейронауки, мы сможем найти способ достичь золотой середины…

— Невозможно.

Я не опускаю голову, но только потому, что в этот момент в комнату входит Леви, кивает нам в общем направлении и закатывает рукава своего хенли. У него сильные и безумно привлекательные предплечья — и какого черта я вообще их замечаю? Ах. Кейли сообщила нам, что он задержится из-за чего-то в школе Пенни. Которая, я полагаю, носит имя его дочери. Потому что у Леви есть дочь. Обещаю, что перестану повторять этот факт, как только он станет для меня менее шокирующим (то есть, никогда).

Все приветствуют его, и я чувствую толчок в животе. Мы переписывались по электронной почте, но не общались лично со вчерашнего дня, когда я дала ему официальное разрешение на отвращение ко мне — при условии, что он будет делать это профессионально. Мне любопытно посмотреть, как он будет играть. В знак уважения к его нежным чувствам я надела свое самое маленькое кольцо в носовой перегородке и единственное платье от Энн Тейлор, которое у меня есть. Это оливковая ветвь; черт возьми, лучше бы он ее оценил.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — говорю я Марку. — Есть физические невозможности, присущие материалам, но мы могли бы…

Он повторяет единственное слово, которое знает. — Невозможно.

— …Найти решение, которое…

— Нет.

Я уже собираюсь похвалить внезапное разнообразие в его словарном запасе, когда Леви вмешивается. — Дай ей закончить, Марк. — Он занимает место рядом со мной. — Что ты сказала, Би?

А? Что происходит? — Проблема в расположении выходов. Они должны быть расположены по-другому, если мы хотим стимулировать нужную область.

Леви кивает. — Например, угловая извилина?

Я краснею. Да ладно, я же извинилась за это! Я смотрю на него, как на тень перед его командой, но замечаю странный блеск глазах, как будто он… Подождите. Это невозможно. Он же не дразнит меня?

— Д-да, — заикаюсь я, теряясь. — Например, угловая извилина. И другие области мозга тоже.

— И что я ей сказал, — говорит Марк со всей настырностью шестилетнего ребенка, который слишком мал для американских горок, — что, учитывая свойства кевларовой смеси, которую мы используем для внутренней оболочки, расстояние между выводами должно оставаться таким, какое оно есть.

На самом деле, то, что он мне сказал, было — Невозможно. — Я как раз собиралась указать на это, когда Леви сказал: — Тогда мы меняем кевларовую смесь. — Мне кажется, что это вполне разумное решение, но остальные пять человек за столом, похоже, считают его таким же спорным, как понятие глютена в двадцать первом веке. Ропот нарастает. Языки клацают. Парень, которого, возможно, зовут Фред, задыхается.

— Это было бы значительным изменением, — хнычет Марк.

— Это неизбежно. Нам нужно сделать правильную нейростимуляцию со шлемами.

— Но это не то, к чему призывает прототип Салливана.

Я уже второй раз слышу, как упоминается прототип Салливана, и второй раз при упоминании о нем наступает густая тишина. Разница сегодня в том, что я нахожусь в комнате и вижу, как все беспокойно смотрят на Леви. Он главный автор прототипа? Не может быть, поскольку он новичок в BLINK. Салливан — это название Института Дискавери, так что, может быть, он оттуда? Я хочу спросить Гая, но он сегодня утром уехал устанавливать оборудование с Росио и Кейли.

— Мы будем максимально верны прототипу Салливана, но он всегда задумывался как средство для нейронауки, — говорит Леви, твердо и окончательно, как обычно, с этим своим компетентным, большим членом спокойствием, и все мрачно кивают, больше, чем можно было бы ожидать от кучки чуваков, которые дразнят друг друга за пончики и приходят на работу в пижамах. Я явно чего-то не знаю. Что это за место, Твин Пикс? Почему у всех столько секретов?

Мы обсуждаем детали еще пару часов, решив, что в течение следующих недель я сосредоточусь на картировании индивидуальных мозгов первой партии астронавтов, пока инженеры дорабатывают оболочку. В присутствии Леви его команда, как правило, быстрее соглашается с моими предложениями — этот феномен известен как Sausage Referencing. По крайней мере, для нас с Энни. В ситуациях Cockcluster или WurstFest, когда за вас поручится мужчина, это поможет вам быть принятым всерьез — чем выше рейтинг мужчины, тем выше его сила Sausage Referencing.

Примечательный пример: Доктор Кюри изначально не была включена в номинацию на Нобелевскую премию за теорию радиоактивности, которую она придумала, пока Гёста Миттаг-Леффлер, шведский математик, не вступился за нее перед комитетом по присуждению премии, состоящим из одних мужчин. Менее примечательный пример: на полпути моей встречи с инженерами, когда я заметила, что мы не сможем стимулировать глубоко височную долю, Фред сказал мне: — Вообще-то, мы можем. Я ходил на занятия по нейронауке в бакалавриате. — О, Боже. Это было, наверное, две недели назад. — Я уверен, что они стимулировали медиальную височную долю.

Я вздыхаю. Внутри. — Кто?

— Что-то… Уэлч? В Чикаго?

— Джек Уолш? В Северо-Западном?

— Да.

Я киваю и улыбаюсь. Хотя, возможно, мне не стоит улыбаться. Может быть, причина, по которой мне приходится иметь дело с этим дерьмом, в том, что я слишком много улыбаюсь. — Джек не стимулировал гиппокамп напрямую — он стимулировал затылочные области, связанные с ним.

— Но в статье…

— Фред, — говорит Леви. Он откинулся на спинку стула, став карликом, держа в правой руке наполовину съеденное яблоко. — Я думаю, мы можем поверить на слово доктору наук, нейробиологу с десятками публикаций по этому вопросу, — добавляет он спокойно, но авторитетно. Затем он снова откусывает яблоко, и на этом разговор заканчивается.

Видите? Sausage Referencing. Работает каждый раз. И каждый раз мне хочется перевернуть стол, но я просто перехожу к следующей теме. Что я могу сказать? Я устала.