Любовь на уме (ЛП) - Хейзелвуд Али - Страница 56

Боже мой. Это семья Леви. Жизнь Леви. Мне становится невероятно любопытно. Я хочу знать о нем все. Возможно, поэтому я смотрю слишком пристально и пропускаю вступления. Возможно, третье О-ох.

— …мой старший брат, Айзек. А это Би Кенигсвассер.

Я улыбаюсь, готовая к своему ярчайшему «Приятно познакомиться», но отец Леви прерывает меня. — Подружка, да?

Я стараюсь не напрягаться. — Да. И коллега тоже.

Он равнодушно кивает и направляется к столу, бросая равнодушное «Я же говорила тебе, что он, вероятно, не гей» своей жене, которая следует за ним со здоровой дозой безразличия. Айзек идет следом, после короткой улыбки нам двоим, с чуть меньшим безразличием. Самое удивительное, что когда я смотрю на Леви, он тоже кажется равнодушным. Он просто берет меня за руку и ведет к столу.

— Ты можешь уйти в любое время, хорошо? — Интересно, кому он это говорит?

Нам с Леви требуется примерно полсекунды на изучение меню, чтобы сделать заказ (домашний салат, без сыра, заправка из оливкового масла). Мы молчим, пока его родители продолжают разговор с Айзеком, который явно начался в машине. Никто не спросил Леви даже «Как дела?», и он, кажется… тревожно не против. Если уж на то пошло, он смотрит куда-то в сторону. Смотрит вдаль, играет пальцами моей левой руки под столом, как будто я — чудодейственная антистрессовая игрушка. Я не эксперт в семейных ужинах или в семьях, но это полный пиздец. Поэтому, когда наступает момент тишины, я пытаюсь напомнить Уордам о нашем существовании.

— Мистер Уорд, вы…

— Полковник, — говорит он. — Пожалуйста, зовите меня полковником. — И тут же поворачивается, чтобы сказать что-то Айзеку. Как вам четвертое «О-ох»?

Первое взаимодействие происходит после того, как приносят еду. — Как твой салат, Леви? — спрашивает его мать.

Он заканчивает жевать и отвечает: — Отлично. — Ему удается говорить искренне, как будто он не шестидесятикилограммовый двухсотфунтовый крепыш, которому требуется четыре тысячи калорий в день. Я смотрю на него с недоверием и понимаю кое-что: он не спокоен, не безразличен, не расслаблен. Он замкнут. Замкнут. Непостижим.

— Все хорошо на работе? — спрашивает Айзек.

— Да. Пара новых проектов.

— Недавно у нас был прорыв в чем-то, что может стать великим, — взволнованно говорю я. — Что-то, что ведет Леви…

— Как-нибудь NASA может пересмотреть твое заявление о приеме в корпус астронавтов? — спрашивает полковник, игнорируя меня. Пять. Это должна была быть игра на выпивку?

— Сомневаюсь. Если только я не отрежу себе ноги.

— Мне не нравится твой тон, сынок.

— Они не пересмотрят. — Голос Леви мягкий. Невозмутимый.

— У ВВС нет ограничений по росту, — говорит Айзек с набитым ртом. — И им нравятся люди с модными дипломами.

— Да, Леви. — Теперь его мать. — И в ВВС тебя возьмут только до тридцати девяти лет. Военно-морской флот…

— Сорок два, — снабжает Айзек.

— Да, сорок два. У тебя не так много времени, чтобы принять решение.

Я думала, что родители Леви, вероятно, не такие ужасные, какими он их выставляет, но они в десять раз хуже.

— А в армии тридцать пять — сколько тебе лет, Леви?

— Тридцать два, мама.

— Ну, армия, вероятно, не будет твоим первым выбором…

— А как насчет Французского Иностранного Легиона? — спрашиваю я, закручивая прядь фиолетовых волос. Вилки перестают звенеть. Три пары глаз изучают меня с недоверием. Леви просто… насторожен, как будто ему любопытно, что может произойти. Боже, что эти люди с ним сделали? — Каковы возрастные требования для Французского Иностранного Легиона?

— Зачем ему вступать в армию другой страны? — ледяным тоном спросил полковник.

— Почему он хочет вступить в армию США? — отвечаю я. Я не могу поверить, что гнилой Тим Карсон произошел из любящей, идеальной семьи, а кто-то такой же идеальный и любящий, как Леви, происходит от таких гнилых родственников. — Или ВВС, или ВМФ, или бойскауты? Это явно не его призвание. Он же не работает бухгалтером, отмывающим деньги для наркокартеля. Он инженер NASA, которого цитируют тысячи людей. У него высокооплачиваемая должность. — На самом деле я понятия не имею, сколько зарабатывает Леви, но я поднимаю одну бровь и продолжаю. — Он не тратит свою жизнь на тупиковую работу.

«О-ох» номер шесть. Игра с выпивкой была совершенно упущенной возможностью. Это, конечно, сделало бы молчание более терпимым, пока оно тянется. И тянется. И тянется.

Пока полковник не нарушает ее. — Мисс Кенигсвассер, вы очень грубы…

— Это не так, — твердо прерывает Леви. Спокойно. Но решительно. — И она врач. — Леви на мгновение выдерживает взгляд отца, а затем переходит к брату. — А как насчет тебя, Айзек? Как работа?

Я откидываюсь в кресле, замечая, с какой подозрительностью и ненавистью полковник смотрит на меня. Я даю ему фальшивую, яркую улыбку и настраиваюсь на то, что говорит Леви.

Как только мы оказываемся в грузовике, я снимаю конверсы, упираюсь подошвами ног в приборную панель и — Квазимото на виду — взрываюсь. — Я не могу в это поверить!

— Мм?

— Это непостижимо. Мы должны сделать из этого чертово исследование. Наука бы опубликовала его. Nature. Новоанглийский журнал проклятой медицины. Это принесло бы мне Нобелевскую премию. Мари Кюри. Малала Юсафзай. Би Кенигсвассер.

— Звучит прекрасно. Что это за «это»?

— По крайней мере, мы бы попали в шорт-лист! Мы могли бы поехать в Стокгольм. Увидеть фьорды. Встретиться с моей непутевой сестрой.

Он включил кондиционер. — Я отвезу тебя в Стокгольм, когда захочешь, но ты должна дать мне тему, если хочешь, чтобы я следил за этим разговором.

— Я просто не могу поверить, насколько ты хорошо устроился! То есть, конечно, у нас с тобой были свои… проблемы, когда дело доходило до социальных взаимодействий, но я в недоумении, что из тебя не получился титанический психопат, несмотря на семью, из которой ты вышел. Там должно быть чудо, нет?

— Ах. — Он полуулыбается. — Хочешь мороженого?

— Ни природа, ни воспитание не были на твоей стороне!

— Так что, никакого мороженого?

— Конечно, да, мороженое!

Он кивает и берет правую. — Тут не обошлось без терапии.

— О какой терапии идет речь?

— Пару лет.

— Это включало пересадку мозга?

— Просто много разговоров о том, что моя неспособность функционально сообщать о своих потребностях проистекает из семьи, которая никогда не позволяла мне этого. Все по-старому.

— Они все еще не позволяют тебе! Они пытаются стереть тебя и превратить во что-то другое! — Я в ярости. Неистово разгневана. Я хочу мутировать в Бизиллу и разграбить всю семью Уордов на следующем Дне благодарения. Лучше бы Леви пригласил меня.

— Я пытался их образумить. Я кричал. Я спокойно объяснял. Я пробовал… много чего, поверь мне. — Он вздыхает. — В конце концов, мне пришлось принять то, что всегда говорил мой психотерапевт: все, что ты можешь изменить, это собственную реакцию на события.

— Твой психотерапевт звучит замечательно.

— Он был таким.

— Но я все еще хочу совершить отцеубийство.

— Это не отцеубийство, если это не твой собственный отец.

Из меня вырывается гневный крик. — Ты никогда больше не должен с ними разговаривать.

Он улыбается. — Это будет сильным сигналом.

— Нет, серьезно. Они не заслуживают тебя.

— Они не… хорошие. Это точно. Я много раз думал о том, чтобы оборвать их отношения, но моим братьям и маме намного лучше, когда отца нет рядом. И вообще… — Он колеблется. — Сегодня все было не так уж плохо. Возможно, это был лучший ужин, который у меня был с ними за долгое время. И это я приписываю тому, что ты сказала моему отцу, чтобы он завязывал, и шокировала его временной потерей дара речи.

Если этот ужин был «неплохим», то я — идол К-поп. Я смотрю на сумрачные огни Хьюстона, думая, что то, как его семья относится к нему, должно принизить его в моих глазах, и понимаю, что на самом деле все как раз наоборот. Есть что-то терпеливое в том, как он спокойно отстаивает себя. В том, как он видит других.