Завещание фараона (СИ) - Митюгина Ольга - Страница 31

Агниппа помнила… Частенько ее отец, втайне смеясь над «этими глупцами», гнал колесницу прямо по живым людям и с жестокой радостью наблюдал, как они пытаются протиснуться под колеса…

«Здесь, наверное, то же самое, — думала девушка. — Все эти ослы будут валяться в пыли и лезть под копыта лошадей царя и его свиты. А вот я не поклонюсь. Ни за что не поклонюсь! И пусть делает со мной все что захочет. Раздавит колесницей, пытает, казнит — я знаю, как бывает у нас в Египте, — но я не поклонюсь!»

А по толпе летали восхищенные шепотки:

— Что за девушка! Какая красота!

— Сама Афродита Киприда!

— А кто она?

— В самом деле! Кто?

— Ведь не богиня же?.. Я бы поверил…

И в это время раздался пронзительный крик:

— Царь! Царь едет!..

Мгновенно Агниппу позабыли. Тысячи глаз устремились туда, на главные ворота агоры. Напряженная тишина повисла над площадью — сотни людей, как один человек, затаили дыхание. И в этой тишине раздалось отдаленное, постепенно нараставшее громыхание — и наконец на площадь вошла пехота. Стройные ряды фаланг, солнце сверкает на шлемах и копьях, отражается в щитах и поножах. Вздох восхищения пролетел по толпе — многие узнавали своих сыновей, братьев, отцов и любимых. А Агниппа в глубине души даже пожалела, что не видела, как военные триеры входили в Пирей.

Фаланги промаршировали по площади и скрылись за стенами акрополя, но люди, стоявшие на агоре, слышали, как воины выстраиваются там, чтобы наблюдать жертвоприношение Афине в честь победы.

Над агорой повисла тишина. И в этом торжественном безмолвии, когда все ожидали грохота колесниц, послышалось легкое дробное перестукивание копыт, и на площадь выехало шесть всадников.

Пятеро — на прекрасных гнедых конях. Они ехали ровным строем, голова к голове, и весенний ветер легко играл складками алых плащей, скрепленных золотыми фибулами на плечах.

А перед ними, на белом грациозном скакуне, ехал юноша лет двадцати двух, высокий и стройный, с гордо вскинутой головой. Его блестящие темно-каштановые волосы вились в кольца, а красивое лицо с правильными чертами словно освещали глаза — карие и лучистые, счастливые и немного усталые. Золотистый персидский муслин его туники будто вбирал в себя свет и тепло солнца, на простом, без украшений, кожаном поясе висел широкий короткий меч в ножнах, бьющий своего владельца по крепкому бедру, а на ногах блестели золоченые боевые сандалии с поножами.

Это и был знаменитый царь Эллады, Атрид Агамемнон. О нем ходили легенды. Болтали, что, умирая, Атрей, его отец, отдал Спарту во владение своему младшему сыну, Менелаю, а Афины, и вместе с ними всю Элладу — Агамемнону. Юный царь несколько раз принужден был вступать в войну с Персией и всякий раз выходил победителем, что доказывало его ум. В сражениях колесница царя всегда летела первой, враги в страхе отступали перед его мечом, Агамемнон постоянно оказывался там, где его воинам приходилось труднее всего. Для своего возраста он был необычайно умным, добрым, справедливым и мужественным, и не только Афины — вся Эллада склонялась перед ним, и не только как перед царем, а как перед человеком, заслуживающим всеобщего уважения.

Конечно, всего этого Агниппа не знала.

«Ну вот, — подумала она, — сейчас все кинутся ниц и начнут целовать пыль. Не поклонюсь же, ни за что!»

Но, к удивлению девушки, никто не бросился ниц и не начал целовать пыль. Люди медленно и спокойно поклонились, прижав правую руку к груди. Вся толпа на площади склонилась, и лишь Агниппа осталась стоять, вызывающе выпрямившись и дерзко вздернув к небу свой носик.

Стало еще тише.

«Вот сейчас, — лихорадочно проносились мысли в ее голове, — сейчас он прикажет своей свите броситься на меня, или растопчет конем, или… Ох, как стучит сердце! Но я не поклонюсь!»

Агниппа все выше и выше поднимала голову. Царевне казалось, что в ней еще недостаточно вызова. Мена изо всех сил дергал свою приемную дочь за край гиматия, но девушка не обращала на это никакого внимания. В конце концов она так изогнулась, что ее длинные волосы коснулись мостовой.

Вышло так, что она все-таки слегка поклонилась, но только… в обратную сторону.

Царь посмотрел на нее.

«Ну, Агниппа, держись! — замерла девушка от ужаса и какого-то немыслимого восторга. — Вот сейчас он…»

Но она не успела додумать, что же именно он сделает. Агамемнон лишь улыбнулся, изумленно и весело вскинул брови и… проехал мимо!

От неожиданности царевна даже рот приоткрыла и проводила владыку Эллады недоуменным взглядом широко распахнувшихся глаз.

А на площадь уже въезжали боевые колесницы, за которыми шли связанные пленные. Но девушке было уже не до этого зрелища: ее отчитывал Мена, люди на площади косились, как на сумасшедшую… да и ей самой вдруг стало ужасно неловко: вместо гордого, героического поступка получилась глупая детская выходка, которую ей простили — снисходительно простили, даже не принимая всерьез.

От унижения и стыда на глаза навернулись слезы. С полыхающими щеками Агниппа быстро пошла сквозь толпу домой, низко опустив голову и не смея поднять взгляд. Огромного труда ей стоило не закрыть лицо руками и не кинуться прочь со всех ног.

Мена понял состояние своей приемной дочери, замолчал и пошел следом, думая только об одном: как бы царевна не бросилась под одну из колесниц. Гордая кровь фараонов, могущественных властителей далекого Египта, бурлила в ней в этот миг.

К счастью, домой добрались без происшествий.

А царь… Царь, увидев ее на площади, и удивился, и развеселился, и почувствовал любопытство. Проехав агору и скрывшись от глаз толпы за воротами акрополя, он кивком подозвал к себе одного из своих людей — первого советника, Ипатия.

Высокий темноволосый молодой человек, ровесник царя, тут же толкнул коленями своего коня, заставив его поравняться с белоснежным красавцем Агамемнона.

— Скажи-ка, Ипатий, что это за странная девушка сейчас была на площади? Я не встречал ее раньше в Афинах.

— Ничего удивительного, о царь, — позволил себе улыбнуться советник. — Афины огромны, а судя по одежде этой девушки, она обычная горожанка. Конечно, ты не мог встречать ее среди знатных девиц нашего круга.

Атрид помолчал.

— Красивая… — наконец с задумчивой улыбкой проронил он.

— Царь желает, чтобы ее доставили к нему ночью? — тут же угодливо поинтересовался Ипатий.

Лицо Агамемнона мгновенно посуровело.

— Нет! — резко ответил он. — Как такое могло прийти тебе на ум? К моим услугам три гарема персидских военачальников! Но посягнуть на честь свободной, на честь моей подданной… Неужели ты на такое способен?

— Прости, государь! — Ипатий живо склонил голову в подчеркнутом раскаянии. — Я сказал не подумав. Но тогда что же ты хотел приказать мне, спрашивая об этой девице?

Атрид усмехнулся уголками губ.

— Да по большому счету ничего… Просто мне стало любопытно, кто она такая. Знаешь, чтобы не поклониться царю, тем более на глазах сотен людей — на это нужна храбрость. И если бы поступок не был глупым, я бы восхитился ею, Ипатий! Итак, узнай, кто она, где и с кем живет, афинянка или чужеземка… Ступай. Вечером жду тебя с докладом.

Ипатий поклонился в седле, развернул коня и галопом помчался на агору.

Огромную залу, отделанную золотистым и белым мрамором, заливал свет множества изящных высоких светильников, пылающих у стен. Хмельные гости за длинными столами не переставали состязаться между собой в возглашении здравиц и поглощении неиссякаемых роскошных яств. Пиршество, начавшееся в царском дворце сразу после жертвоприношения в Парфеноне, продлилось дотемна, и к этому моменту царь успел основательно устать от застольных криков, песен аэда, грохота посуды и захмелевших гостей. Он собирался уже подняться к себе, оставив военачальников и советников веселиться одних в свое удовольствие, когда, незаметной тенью проскользнув вдоль стен, к нему подошел совершенно трезвый Ипатий.