Порочные ангелы (ЛП) - Халле Карина - Страница 49

— Послушай, — осторожно сказал я, медленно встречаясь с ее дикими глазами. — Если ты останешься здесь, пусть даже картель не сможет сохранить лицо, как ты думаешь, что случится с твоими родителями? Если ты убежишь, что, по-твоему, случится с твоими родителями? Если мы убьем какую-нибудь другую женщину и притворимся, что это ты — как ты думаешь, что будет с твоими родителями? — ее лицо осунулось, и я снова сделал шаг к ней. — Ты не мыслишь здраво. Ты рассуждаешь из соображений выживания и инстинкта, и это хорошо, потому что это означает, что ты наконец-то стала эгоистичной. Но у тебя чистое сердце, моя дорогая. Ты не сможешь долго быть эгоисткой. Я не хочу, чтобы ты жила или умирала с таким сожалением на плечах.

Казалось, она задумалась на некоторое время, ее глаза уставились в одну точку на моей рубашке. Я почти видел, как внутри нее вращаются колесики, эта борьба за выживание и борьба за защиту тех, кого она любила.

Надеюсь, что меня в этом списке нет.

Когда она пришла к какому-то выводу, казалось, что на ней лежит вся тяжесть мира. Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

— Я должна вернуться к Сальвадору.

Я нахмурился, меня охватила паника.

— Что? Нет.

Она кивнула и вызывающе подняла подбородок.

— Да. Это единственный выход. Я должна вернуться к нему. Должна снова стать его женой. Только так я смогу жить и одновременно поддерживать жизнь моих родителей.

Я схватил ее за руку и сильно сжал, надеясь вложить в нее хоть немного разума.

— Но ты долго не проживешь, — шипел я на нее. — Ты знаешь, что этот человек сделает с тобой. Господи, что будет, когда он увидит мое имя на твоей спине!

— Раньше тебя это не волновало.

— Но теперь волнует! Ты не можешь этого сделать, это верная смерть, черт возьми.

— Я сделаю это, — сказала она, ее голос с каждым мгновением становился все спокойнее, как будто она примирилась с ужасом происходящего. — Ты отпустишь меня. Еще лучше, если ты попросишь кого-нибудь высадить меня в Кулиакане. Я буду бродить по городу, пока кто-нибудь не заметит меня. Весь город знает, кто я, весь город все еще под моей властью. Я расскажу им, что случилось, что я знала, что меня казнят. Скажу им, что сбежала и что пришла умолять мужа принять меня обратно, что он сделал правильный выбор, выбрав свое дело, что нет никаких обид. Я буду унижаться. И чтобы спасти свое лицо, чтобы спасти свою гребаную гордость, он примет меня обратно в свой дом, — она сглотнула. — И я… снова стану его женой. Как и раньше.

Я был зол. Так сильно, что у меня перехватило дыхание. Мне потребовалась вся моя концентрация, чтобы успокоиться, начать вдыхать и выдыхать через нос. Почему она выбрала именно это?

— Луиза, пожалуйста, — сказал я ей, надеясь, что она увидит правду. — Ты умрешь. Он примет тебя из-за гордости, но ты для него — ничто. Ты слышишь меня? Ничто! Ты продержишься неделю или две, а потом он тебя убьет. А до этого, ты знаешь, что он с тобой сделает. Он… — я оборвал себя, не в силах закончить фразу.

Я даже не мог позволить себе думать об этом, но это было там, в моем мозгу. Звук голоса Сальвадора, страх, который я видел в глазах Луизы, жестокость, на которую он доказал, что способен.

— И я справлюсь с ним так же, как справлялась раньше, — сказала она с достоинством. — Это единственный способ. По крайней мере, я могу сказать, что попробовала. Еще один шанс на жизнь, какой бы жалкой она ни была. А ты? Тебе остается только потерять свою драгоценную гордость среди своих подчиненных. Остальной мир может посмеяться над твоей небезупречной безопасностью, но я уверена, что это будет то, что они скоро забудут. Для Мексики твой картель — все еще тот, с кем нужно считаться, и твоя гордость останется нетронутой. А ты, Хавьер Берналь, будешь продолжать в том же духе, что и раньше. Через неделю ты меня и не вспомнишь.

Но она должна была знать, должна была понимать, насколько это тяжело и для меня. А если и понимала, то, возможно, ей было все равно.

— Хорошо, — сказал я, кивнув ей. — Если это то, чего ты хочешь, я могу рассказать план остальным. Им это не понравится, но они не смогут ничего с этим поделать.

— Спасибо, — сказала она.

Она улыбнулась мне с силой миллиона разбитых сердец. Это была самая печальная вещь, которую я когда-либо видел, а я видел много печальных вещей на своем веку, вещей, которые будут преследовать меня до самой могилы.

И тогда я понял, по одной лишь улыбке, что моя Луиза, моя королева, сломила меня.

Глава 20

Луиза

В ту ночь я спала одна. На самом деле, я провела в одиночестве и большую часть дня. После того, как я узнала новости и придумала свой собственный ужасный план, Хавьер рассказал своим помощникам о том, что нам предстоит сделать. Они, как я и предполагала, восприняли это не очень хорошо. Эсте насупился, как плаксивый мальчишка, и даже Хуанито смотрел на Хавьера с пренебрежением. Должна признаться, как бы я ни высмеивала его за глупую гордость, в какой-то момент мне стало его почти жаль.

Доктор, казалось, воспринял это хуже всех. В своей спокойной, циничной, чудовищной манере он ругал Хавьера всеми возможными способами. Он называл его слабым. Мягким. Киской. Он говорил обо мне, как будто меня даже не было в комнате, но эти непристойные оскорбления о том, как хорошо я, должно быть, трахаюсь, ничего не значили. Все, что меня волновало, это воплощение моего плана в жизнь.

И, в конце концов, именно это и произойдет. Хавьер потерял лицо среди своих людей, но они будут защищать картель в целом. Меня отпустят. На следующий день Хуанито отвезет меня в Кулиакан. Я буду выглядеть так, будто только что сбежал откуда-то. У меня будет история, которую нужно рассказать. И тогда я буду надеяться на лучшее.

Я знала, что Хавьер был недоволен моим выбором, я тоже была недовольна. Мне было так страшно, что я оцепенела. Я не позволяла себе думать о том, что со мной может случиться, просто знала, что это должно быть сделано. Мои шансы на выживание были крайне малы. Мои шансы на гнусное издевательство, мучения и пытки были чрезвычайно высоки. В любом случае, меня ждала сильная боль.

Но, как я делала всю неделю, я отодвинула это на второй план. Пыталась насладиться последним днем, проведенным в этом доме, который в лучах умирающего солнца стал золотым, а вовсе не тюрьмой. Мне хотелось, чтобы Хавьер был рядом со мной, но он игнорировал меня, избегал меня. Я знала, что это к лучшему. Знала, что, если буду с ним, в его постели, это сделает уход еще сложнее.

Дело даже не в том, что мы с Хавьером были любовниками. Мы не были ничем таким, что можно было бы объяснить. Те отношения, которые у нас были не поддавались объяснению. Не было никакого смысла в том, чтобы я чувствовала нечто большее, чем просто влечение к такому мужчине, как он, и все же я чувствовала. Я не должна была позволять своим эмоциям оправдывать то, что он сделал, то, каким человеком он был, но, опять же, я это сделала.

Я должна была быть благодарна за то, что он не убил меня, что для него это не было даже вариантом. Неделю назад я была бы уверена, что он отрубит мне голову, причем с ликованием. Теперь он был готов принять удар по своему эго, не только чтобы не убивать меня, но, и чтобы отпустить. Не говоря уже о том, чтобы позволить мне осуществить план, который я, его заложница, инициировала.

И все же, я по-прежнему желала большего. Я хотела, чтобы он попросил меня остаться здесь. Хотела, чтобы он протестовал еще хоть немного. Могли быть и другие способы обойти все это. Он мог бы уехать и увезти моих родителей в безопасное место, а меня оставить здесь, как свою. Я бы с радостью осталась. Возможно, в этом доме не было любви, но это было лучше, чем дом ненависти.

Я не могла найти слов. Не видела смысла. Должно было быть достаточно того, что он, наконец, увидел во мне человека. Просто то, что я была человеком, означало, что я также хотела того, чего не могла иметь.