На день погребения моего (ЛП) - Пинчон Томас Рагглз - Страница 227

Мистер Кит Траверс, который доставит тебе это письмо, подобно мне путешествует по милости Сил, расстановку и численность которых он не понимает в полной мере, и это может принести ему вред. Он, как и я, должен продолжать учиться избеганию захвата в плен и побегу из плена, а если повезет, иногда и контратакам. Он — не мое «второе я», но я чувствую, что в некотором смысле он — мой брат.

Отец, странная двойственность моей жизни давно известна —  дитя, спасенное от рабства, но продолжающее свое движение по древней дороге унижений. Какая-то другая версия меня находится с тобой в Шамбале. Эта версия меня, оставшаяся за пределами Шамбалы, как принц Ринпунгпа, вынуждена довольствоваться отправкой письма. Если ты его получишь, пожалуйста, найди способ ответить.

   С любовью.

   Иншалла.

Потом люди спрашивали у Кита, почему он не взял с собой портативную камеру. Он уже заметил, сколь много европейцев начали определять себя с помощью поездок, которые они могут себе позволить, и частью процесса были поиски того, кого можно будет заставить бесконечно скучать, чтобы получились эти расфокусированные снимки с кривой композицией.

Он сохранил несколько отрывных талонов, поэтому в общих чертах знал, что маршрут его пролегал через Бухарест в Констанцу, где он поднялся на борт маленького замызганного пароходика и приплыл вдоль побережья Черного моря в Батуми — там запах лимонных рощ можно было почувствовать прежде, чем вы их увидите, там он сел на поезд и пересек Кавказские горы, русские стояли у дверей духанов и наблюдали, как они проезжают мимо, дружелюбно поднимая стаканы с водкой. Горные склоны были усыпаны рододендронами, огромные бревна ореховых деревьев сплавляли по обрывистым потокам, бревна предназначались для строительства салонов-баров вроде тех, в которых Кит когда-то в юности бездельничал в Колорадо. Конечной остановкой маршрута был город Баку на Каспийском море, где у него сложилось впечатление, не подтвержденное фотографическими доказательствами, пребывания в очень отдаленном занесенном песками нефтяном порту: ночь среди дня, адские небеса, красно-черное кипящее варево, черные сумерки, никакого спасения от запаха, улицы, ведущие в никуда, всегда на расстоянии лишь шага от беспамятства, вызванного подмешанными в пищу наркотиками, или клинка наездника ковров, жизнь здесь стоила не просто дешево — иногда она являлась и вовсе отрицательной величиной, по словам независимых представителей Западного бассейна, с превеликой радостью изливавших ему свои откровения, здесь можно было заработать слишком много денег и слишком легко было их потерять... единственным утешением были корпоративные вечеринки, проводившиеся на борту корпоративных яхт, пришвартованных среди нефтяных танкеров у причала, иллюминаторы их были запечатаны песком и запахом нефти. Фьючерсы этих посетителей, если говорить с актуарной точки зрения, не казались Киту блестящими, и он покинул Баку, с каким-то ужасом глядя с верхней палубы на порт, уходящий вдаль под черными небесами среди столбов пламени, источников природного газа, горящего со времен древних огнепоклонников, каракулей нефтяных вышек и погрузочных пирсов на фоне расплывчатого света над водой.

Так что он пересек Каспийское море, лавируя среди нефтяных танкеров и флотилий ловли осетра, сел в Красноводске на поезд Закаспийской железной дороги, проехал по краю пустыни Каракум, непостижимо простиравшейся слева, в то время как справа, подобно аллегории, до самых гор тянулись оросительные каналы и хлопковые поля, возле дамб народ продавал дыни.

Во время поездки неизгладимое впечатление на него произвел не пейзаж, а некая железнодорожная метафизика: он стоял на ветру между вагонами, смотрел сначала в одну сторону, потом —  в другую, это были две диаметрально противоположных части страны. Равнины текли справа налево, горы — слева направо, два противоположных потока, каждый из которых несет невообразимую массу всего видимого мира, каждый бежит со скоростью поезда, непрерывные бесшумные столкновения, векторная природа которых была достаточно очевидна, впрочем, нельзя было отрицать роль времени и его собственного сознания наблюдателя с его лево- и праворукостью. Эффект поворота на девяносто градусов от расписания движения, как ожидалось, переносил в пространство, содержащее воображаемые оси — кажется, путешествие разворачивалось в трех измерениях, но были и дополнительные элементы. Во всяком случае, время нельзя было воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Оно ускорялось и замедлялось, как переменная, зависевшая от чего-то еще, от чего-то очень далекого, как минимум, не поддающегося определению.

В Мери дорога повернула налево в пустыню, привольную, как безоблачное небо, стада газелей мчались по нему, словно стаи птиц. Сразу же стала понятна здешняя структура —  пустыня с вкраплениями оазисов в географии бессердечия, барханы или дюны песка-плавуна высотой в несколько футов, которые могли обладать сознанием, в плащах с капюшоном, не совсем от мира сего проекции ангела смерти, поскольку населявшие эту местность виды славились своей способностью выживать в наихудших условиях, хищники, как правило, рождались в небесах, их добыча жила под поверхностью земли, а сама поверхность, определяющая их друг для друга, являлась сферой пустоты, в которой заключались смертоносные сделки. Оазисы, или далекие дымчатые кляксы саксаула, появлялись подобно минутным послаблениям в жизни, полной неудач —  шепот и галлюцинации, их вымаливали не всегда там, где они должны были находиться.

Благодаря инструктажу Лайнела Своума Кит узнал, что Закаспийская железная дорога, так же, как Транссибирская и другие железнодорожные линии, играла важную роль в революции 1905 года, по пути их следования до сих пор попадалось множество свидетельств революционных событий —  ангары, сожженные до угольной штриховки, брошенные товарные вагоны, группы всадников вдали, перемещающиеся слишком стремительно и слаженно для караванов верблюдов.

 — В прошлом году, если бы вы задержались здесь надолго, это могло бы стоить вам жизни. Необходимо было вооружиться и путешествовать большими группами. Чистой воды разбой.

Кит вступил в разговор с мужчиной, ехавшим бесплатно на площадке машиниста домой в Самарканд, где он жил с женой и детьми.

— Но с тех пор как Намаз Премулькофф в прошлом году сбежал из самаркандской тюрьмы, всё начало меняться. Намаз — великий герой в здешних краях. Он вывел из тюрьмы пятьдесят человек, и почти сразу же они стали кем-то больше простых смертных. Они совершали удивительные подвиги, но, в сущности, Намаз навел порядок, искоренив царивший здесь гнев и недовольство, а главное, показал, что истинные враги — русские, —  он кивнул на целеустремленно летящее вдаль облако пыли. — Это больше не банды крестьян, выкорчеванные из родной почвы, теперь это — организованные отрады сопротивления, их мишень —  российские оккупанты, и народ поддерживает их широко и безоговорочно.

—  А Намаз по-прежнему руководит ими?

— Русские говорят, что убили его еще в июне, но никто этому не верит, — он молчал, пока не заметил вопросительный взгляд Кита. —  Намаз не погиб. Сколько людей вообще видели его лично? Он повсюду. Фактически присутствующий или нет —  в него верят. Пусть русские попробуют это убить.

 Главный переход из одного мира в другой осуществлялся по деревянному мосту в Чарджуе через широкую желтую Амударью, в древности известную как Оксус.

Они остановились не в Бухаре, а на расстоянии десяти миль от нее, поскольку тамошняя магометанская община считала железную дорогу инструментом Дьявола. Здесь, вместо этого, был новый город Каган с его дымовыми трубами, мельницами и местными сановниками, внезапно разбогатевшими благодаря махинациям с недвижимостью —  отбросы, исторгнутые из священной Бухары, которая простиралась за десять миль отсюда, словно под охраной ограждающих чар —  невидимая, но ощутимая.

Остановки в Самарканде, Коканде, конечная станция — в Андижане, из которого Кит доехал по грунтовой дороге в Ош, пересек горы и, в конце концов, узрел огромные плодоносные рынки-оазисы Кашгара, неправдоподобно зеленые, словно сад-видение, а дальше — чудовищная пустота Такла-Макана.