На день погребения моего (ЛП) - Пинчон Томас Рагглз - Страница 266

Такие плавные представительные изгибы — это мог быть нарциссизм, но нет, это был не он. Киприан смотрел не в зеркало, а на нее. Сначала она думала накрывать зеркало, когда они были вместе, но выяснилось, что это не имеет значения. Он с обожанием поднимал глаза только на Яшмин, пока она не приказывала ему направить взгляд куда-то в другую сторону.

  — Нет, —  шептал он.

  — Ты ответил «нет» мне? Я задам тебе такую трепку...

  —  Я не позволю тебе это сделать, — тем же шепотом.

   Она округлила плечи, зная, что это движение особенно его возбуждает.

  —  Ну да. Подставляй непослушную задницу. Сейчас же, Киприан.

 — Нет, — хотя его маленькие руки в глянцевых перчатках томно тянулись к пуговицам на брюках, он повернулся и медленно снял их, спустил перед ней, оглядываясь через плечо.

Он думал, что знает, что такое страсть. Но это был непрерывный взрыв, то и дело достигавший невыносимой бризантности. Но он терпел, не столько потому, что это была ее воля, сколько из-за того, невероятно, что это стало ее потребностью. Как он мог не удовлетворить ее потребность? Это казалось слишком нелепым, хотя доказательства были повсюду. Она вела себя, словно влюбленная девица. Она приносила Киприану охапки цветов и экстравагантное белье. Она расхваливала его, когда он не слышал, и кто-то мог счесть эти похвалы излишне пространными. Стоило ему опоздать на свидание лишь на несколько минут, и она уже дрожала от волнения, едва не плакала. Никакие формальные жестокости, которые она могла бы придумать для его наказания, не могли заставить его забыть о ее искренней потребности, словно он действительно застал ее врасплох в момент уязвимости.

— Я так давно живу с этим проклятием, — признавался он ей, задыхаясь, почти в слезах, он быстро выяснил, что принимает этот тон, соответствующий падению к ее ногам, в поисках определенности, —  разве мог я представить, что кто-то вникнет в обстоятельства, будет соответствовать требованиям столь точно...столь достойно...Полковник Кеуч был жесток, по крайней мере пока у него была эрекция, Тейн довольствовался властью и подчинением, все эти желания я мог понять, но, но...

 — Прежде чем ты перестанешь в этом нуждаться, — сообщила она ему, —  если это когда-нибудь произойдет, ты больше не будешь воображать, ты будешь верить.

Ее удивляла мелодраматичность собственного голоса, она не совсем верила в то, что говорит, но ее глаза так горели. Жестоко, мягко говоря. Если не считать одного туриста в Вигане, чьи слова могли быть частично заглушены странным сэндвичем с жареной картошкой, вероятно, это было наиболее романтичное признание из всех, которые ему когда-либо делали.

Он всё еще пытался понять. Можно смотреть на Лондон в сумерках с вершины колеса обозрения Эрлс-Корт, смотреть, как по очереди зажигается свет в окнах и задергиваются шторы. Это происходило за всеми окнами в поле зрения, общее явление, как звезды на небе, инверсия власти — жен над мужьями, учеников над учителями, солдат над генералами, черномазых над белыми, старый закономерный порядок вещей над его головой, революция в терминах желания, а здесь, у ног Яшмин, кажется, были лишь задворки — очевидная или сакраментальная форма вещи...

 — Не придавай этому слишком духовную форму, — предупреждала она, хотя, вероятно, предназначалось это главным образом ей самой и касалось ее нелепых надежд по этому поводу. —  Ты ведь знаешь, это нравится твоему телу, — неласково ударив его, — не только лишь частям твоего тела, привыкшим к подобному обращению, но, мало помалу, по мере твоего обучения, можешь быть уверен, это полюбит каждый квадратный дюйм твоего тела, каждый волосок, оставленный на месте или выдернутый с болью, каждый изголодавшийся нерв...

 — Ну вот, снова, — она ткнула багровым ногтем, и он резко вздохнул, не совсем от боли. — Ты думаешь о мужчине. Расскажи.

  — Да, — он не стал бы настаивать на слове «любовь», но что еще можно было испытывать в это мгновение? — О мужчине, это правда.

  — Да. Не о каком-то определенном мужчине?

   Он некоторое время помолчал:

—  Нет. Стандартная тень — солидного телосложения, полагаю... Это не значит..., — он повернулся к ней, влекомый волной неприкрытой нежности.

—   Даже не думай, что я остригу волосы и сделаю для тебя дилдо, Киприан.

— Я не мечтал бы даже попросить. Или умолять, — словно не в силах сопротивляться, он добавил: «Конечно, если бы я мог внести какие-то изменения, волосы, знаешь ли, гардероб, макияж и тому подобные вещи, которые кажутся тебе более привлекательными...»

   Она рассмеялась, делая вид, что рассматривает его в свете канделябра:

— Конечно. Ты почти моего роста, у тебя тонкая кость, твои черты достаточно изящны, но мозг под ними, боюсь, заполнен чем-то, что намного превосходит обычные заблуждения парней о чарах женского пола. Такой, как есть, ты не сможешь обмануть даже наименее проницательного из моих друзей.

  — А такой, каким мог бы быть?

 —  Я—  твоя наставница? Тогда иди сюда.

Поздно ночью они лежали вместе, смотрели на огоньки, движущиеся и неподвижные, отражающиеся в каналах.

 — В чем ты сомневался? — прошептала она. — Я любила женщин, так же как ты любил мужчин...

  —  Вероятно, не «любил»...

—  ...и что с того? Мы можем делать всё, что способны себе представить. Разве мы — не предвестники грядущего мира? Правила поведения — для умирающих, не для нас.

—   Не для тебя, уж точно. Ты смелее меня.

 —  Мы будем настолько смелыми, насколько должны.

— Была середина апреля, Карнавал закончился много недель назад, Великий Пост приближался к концу, небеса слишком напряжены и бледны, чтобы оплакивать судьбу цикличного Христа, город медленно возвращался в свое прежнее безмасочное состояние, странное тусклое сияние возникло на мостовой Пьяццы, не отражение неба, а скорее, мягкий свет из нижних сфер.

 Но безмолвное сообщество масок его не замечало.

На одном из отдаленных островов Лагуны, принадлежавшем семье Спонджиатоста много веков, на расстоянии часа пути даже на моторной лодке, стояло медленно тонущее палаццо. Здесь в полночь между Страстной Субботой и Пасхальным Воскресеньем начался тайный контр-Карнавал, известный под названием Карнесальве, не прощание, а исполненное энтузиазма приветствие плоти во всем ее потенциале. Плоть как объект желания, как еда, как храм, как ворота в область за пределами непосредственного знания.

Никакого вмешательства властей, церковных или гражданских, весь этот ограниченный мир подчинялся императиву ношения маски, здесь все цеплялись за свои буквальные личности, пока полностью не погружались в исступление. В конце концов, спустя день-два, возникала уверенность, что всегда существовал отдельный мир, в котором маски были настоящими, повседневными лицами, лицами со своими собственными правилами выражения, которые знали и понимали друг друга — тайная жизнь Масок. Это было не совсем то же, что во время Карнавала, когда гражданским позволяли притворяться членами Мира Масок, на время присвоить часть этого иератического зазора, ближе познакомиться с невысказанными мечтами Масок. На Карнавале маски демонстрировали привелигированное равнодушие к миру плоти, с которым здесь в конце концов прощались. А на Карнесальве, словно в каком-то шпионском или революционном проекте, Маски желали оставаться невидимыми, безобидными, прозрачными, но безжалостно обманчивыми, поскольку его темная власть несла опасность и все границы были перейдены.

Киприан приплыл с Князем и Княгиней на их паровом катере, пришвартовались в сумерках на пристани возле Кампо Спонджиатоста. Примерно полчаса, когда луна взошла и заняла небо, у Киприана было вызванное дезориентацией чувство, что они поднялись высоко над Лагуной, небо — размазанная масса освещенного дыма, цвета повсюду более яркие, чем ожидалось, и с гибельной высоты, как ему казалось, он видел далеко внизу торговые судна, выпускавшие дым, промышленные лодки, возвращающиеся из Торчелло и Маламокко, вапоретти и гондолы...