На день погребения моего (ЛП) - Пинчон Томас Рагглз - Страница 268

  —  Скорее, вызывает нетерпение.

 —  Окей. Посмотрим. Полагаю, ты —  не любитель денежных пари...?

  —  Боюсь, сейчас — скорее ограниченный в средствах путешественник.

   Риф хихикнул, скорее всего, про себя.

 — Не волнуйся, ковбой, я не претендую на твои деньги. Но когда ты наконец смоешь с глаз эту пудру, не приходи ко мне за бесплатным советом, потому что я, конечно, не буду знать, что тебе посоветовать.

 — А...вы двое..., — ему удалось поднять обе брови, он надеялся, что Риф воспримет это как проявление симпатии.

—  Лучше спроси у нее, — на лице Рифа боролись как минимум два выражения. — Я здесь просто в длительном турне, скажем так.

—  У Рифа настроение отдыхающего, —  призналась она Киприану, — от всех ваших комплексов, когда сталкиваешься с ними в щегольских салонах, но с глазу на глаз они так невероятно быстро начинают утомлять.

В один прекрасный день Киприан уже около часа курил, отмокая в ванне, когда вошел Риф.

  — Ее здесь нет, — сказал Киприан. —  Она ушла за покупками.

  — Я ищу вовсе не ее.

Киприан краем глаза заметил многозначительно поднявшийся член Рифа, прежде чем тот схватил его за волосы и толкнул на голые колени.

  — Мы не должны, ты ведь знаешь...она так разозлится...

—  К чему это всё? Позволять женщине устраивать тебе выволочку каждый раз, черт, если бы ты хоть раз ей ответил... Они хотят, чтобы им объяснили, что к чему, разве не понятно?

 Когда Киприан повернулся:

 — О? Неужели ты командовал ею постоянно, я что-то не заметил.

Но сейчас, с притворной скромностью стоя на коленях, он довольствовался тем, чтобы взять член Рифа в рот, и смотрел вверх сквозь ресницы на сдержанное лицо Рифа, слегка затуманенное слезами желания.

Вскоре Риф уехал на одно из своих родео, а Киприан плакал в кружевную подушку, как всегда, в воздухе витал запах сирени, дерьма и жасмина. Свет с канала тускло освещал окна. Яшмин не было весь день.

  — Наш маленький секрет, полагаю.

  — Разве только...

  —  Что?

— Предположим, простое любопытство. Как мужчина может позволить кому-либо такое с собою сделать, даже без...

  — Возможно, ты — не просто кто-то, Риф.

— Сейчас это неважно. В смысле, если бы это был я, мне был захотелось убить любого, кто попытался бы это со мною сделать. Черт, я должен был бы их убить.

 — Ладно, не волнуйся, я не собираюсь причинять тебе вред. Сколь бы ни был я опасен.

  — Не похоже, что ты...я хочу спросить — разве это не больно?

  —  Это больно и в то же время — нет.

— В японском стиле. Спасибо. Знавал я одного японского мистика, еще в Сан-Франциско, всё время так разговаривал.

 — Единственный способ выяснить, правда ли, и сколько, и всё такое, Риф — это попробовать, но ты, вероятно, обиделся бы, если бы я хотя бы предложил такое. Прежде он флиртовал бы напропалую, но теперь..., — поэтому я не стал.

   Риф прищурился.

 — Ты не говорил, — он начал чертить круги пальцами, — не удостаивал меня вниманием, ничего подобного, — Киприан пожал плечами. — Не сказать, чтобы маленький ты получил член.

 —  Он намного меньше того, что стоило бы бояться. Не так ли?

 — Бояться? Сынок, это не боль, черт возьми, жизнь — это боль. Но мужская честь... Когда речь идет о твоей чести, это вопрос жизни и смерти. У тебя этого нет, ты откуда? Из Англии?

  — Пожалуй, Риф, я не вижу связи между честью и желанием.

Как всегда лицемерный — поскольку Киприан начал ценить то, что «в полевых условиях» именно его страстное желание нашло себе практическое применение, что избавило его от траты времени и энергии на решение вопросов ректальной неприкосновенности или принятия решений о том, кто будет доминировать при соитии — что бы ни значила «честь», она больше не имела ничего общего с этим старомодным сексуальным этикетом. Пусть другие, если желают, продолжают барахтаться в старой трясине — Киприану лучше работается на твердом грунте.

С другой стороны, это заставляло людей, которые плохо его знали, путать покорность с симпатией, особенно —  лелеявших странное убеждение, что у содомитов мало своих проблем и им никогда не надоедает выслушивать рассказы о чужих трудностях.

Во многих отношениях дитя своего родного острова, Киприан, не склонный к назальным вторжениям, как всегда, ошарашенный готовностью американцев признаться во всем любому незнакомцу, сколь бы длинным ни было это признание, сейчас поймал себя на том, что с возрастающим интересом слушает секреты Рифа.

—  Бывали дни, когда я часто видел их в поездах, иногда садился прямо рядом с ними, с этими молодыми парням, которые ездили из одного округа в другой, пересекали границы штатов, якобы в поисках работы, а на самом деле им безумно хотелось сбежать от всего. Нельзя сказать, что они ненавидели детей. Они, как правило, показывали вам ферротипы своих детей, черт, они любили этих детей, chavalitos. Возможно, они даже любили жену, они показывали вам и ее фото, иногда она позировала, или что-то на ней было надето, или ничего, власти назвали бы это «с целью возбуждения», прозрачно, как витрина аптеки: «Неплохо, да? И если ты - достаточно нормальный парень, можешь подумать, что она выглядит даже немного злой, но разногласия можно было бы уладить, если бы появился кто-то еще, там, с таким же мнением, такой вот нормальный, как ты, который, возможно, вот в эту самую минуту, этот полнейший незнакомец, оказывает мне честь, даже не догадываясь об этом».

—  Если бы их разум мог быть хоть немного более безмятежен, они, конечно же, не начали бы обсуждать киску своей жены. Но они всегда были слишком разбиты, они были в отчаянии и им хотелось говорить, неважно, что я думаю, они надеялись, что я пойму, им, должно быть, казалось, что я понял. Всякий раз что-то удерживало меня от замечаний. Возможно, у меня было одно из этих парапсихологических предчувствий о том, что в один прекрасный день я к ним присоединюсь.

—  Они всегда выглядели такими встревоженными. Из некоторых улыбку не вытянешь. Сидели, натянув поля шляпы на глаза, наклонившись, пили одну бутылку пива за другой из запасов, на которые мы все скинулись и принесли из последнего железнодорожного салуна, возле которого нам удалось остановиться. Или из двух. Иногда это было даже нечто вроде вечеринки, съезд, Великая Армия Матримониальной Республики, они рассказывали друг другу военные истории о позициях, с которых им пришлось отступить, иногда достаточно медленно, иногда — в слепой панике, которую они выдавали за что-то другое: «Думаю, я тогда слегка свихнулся», или «Плохо помню всю ту неделю», или «Я всё время был пьян просто в хлам».

—  Ну а вот мы теперь, не так-то много лет прошло, сейчас моя очередь занять другое место, наклониться ухом к приятелю, сидящему у окна, к тому, кто приближается к последней станции, то есть — к тебе.

—   Моя очередь — просто сидеть и слушать.

  — У тебя нет выбора, дружбан.

Киприан протянул руку, вероятно, собираясь всего лишь сжать плечо Рифа, но тот нахмурился и отстранился.

— Ты совершал дерьмовые поступки, Киприан, но этому просто нет прощения. То, как мой малыш на меня смотрел в тот последний раз...словно знал о чем-то другом. Такие дела. Просто младенец. Всегда засыпал, никогда не думая, что меня не будет рядом, когда он проснется. Но однажды утром меня рядом не оказалось, — они с Киприаном обменялись взглядами, слишком тяжелыми для них обоих, чтобы выдержать долго. — Даже не знаю, зачем продолжаю это делать. Но это слишком легко, не так ли.

  — В каком объеме ты рассказал эту историю Яшмин?

— Не более того, что она рассказала мне о своей молодости. А что? Ты собрался побежать и меня выдать?

 —  Я — нет, но, вероятно, ты сам должен.

   Когда-нибудь.

 —  Легко тебе говорить.

 — Так бывает в тюрьме иногда, — теоретизировал Риф. — Кажется, если ты долго смотришь внутрь, вещи просто соскальзывают в этот старый добрый треугольник двоих родителей и ребенка, хотя никто этого особо и не планировал.