Могилы из розовых лепестков (ЛП) - Вильденштейн Оливия - Страница 57

— Мать твоего друга-фейри.

— Круз сказал мне, что она мертва.

Концентрированный гнев пульсировал в его шее.

— Если бы это было так, её сила не была бы всё ещё внутри меня.

Круз солгал мне. Снова. Было ли что-нибудь из того, что он мне сказал, правдой? В машине повисла тяжёлая тишина.

— Почему они убили Ишту?

— Они сказали, что она оказалась не в том месте, не в то время.

— Почему ты конфисковал их силу? Почему ты просто не убил их, Каджика?

— Лишить фейри силы всё равно, что отрезать ему нос.

— Ты думал, унижение было достаточным наказанием?

— Нет, — сказал он, его голос был глубоким, как раскат грома.

От этого у меня по спине пробежали мурашки.

— Катори, я не хочу говорить об этом с тобой. Мы не друзья.

Это было больно. Притворяться, что это не так, было бы ложью. Однако он был прав. Мы не были друзьями. Друзья помогали друг другу. Конечно, он спас меня в Раддингтоне, но как я ему помогла? Одежда, которую он носил, была подарена ему моим отцом. Дом, в котором он жил, принадлежал Холли. Он открылся мне, поделился секретами и советами, в то время как я поделилась только своим желанием остаться человеком и своим искушением стать фейри.

Остаток пути мы проехали в молчании. Когда он притормозил перед моим домом, я попросила его подождать. Я притащила две коробки с одеждой и обувью для Гвенельды и одну коробку с консервами, упаковками крекеров и аптечкой первой помощи. Может быть, сейчас они могли бы позволить себе это самостоятельно, но в случае, если бы они не могли, им не пришлось бы воровать.

Каджика затащил их в кузов грузовика.

— Спасибо, — не говоря больше ни слова, он вернулся к водительскому сиденью, забрался внутрь и закрыл дверь.

Обхватив себя руками, я попятилась и посмотрела, как он уезжает, и на мгновение мне показалось, что Блейк снова покидает меня. И это снова причиняло боль.

ГЛАВА 31. «ПАССАЖ»

Я не могла дождаться поездки в Бостон. Я проснулась до того, как солнце выглянуло из-за горизонта, и прибыла в аэропорт за три полных часа до своего рейса. Папа подождал, пока я пройду через охрану, а затем ещё немного подождал, пока приземлится самолёт Айлен.

Она сказала папе, чтобы он не тратил свои деньги на доставку, хотя это не было настоящей причиной, по которой она приехала в Роуэн. Настоящая причина заключалась в том, что я попросила её приехать. Я рассказала ей, что папа сделал с собой после того, как обнаружил тело мамы. Я не хотела, чтобы он был один. Я предполагала, что могла бы поручить кому-нибудь другому посидеть с отцом, но папе показалось бы странным, если бы этот человек настоял на том, чтобы переночевать у него. К тому же Айлен была такой болтливой, что отвлекала его от любых мрачных мыслей.

Полёт не был таким беспокойным, как по дороге сюда. Мне не нужно было хвататься за подлокотники или делать успокаивающие вдохи. На путешествие, которое на следующий день заняло бы у меня десять часов, ушло два часа. И это при условии, что погода останется хорошей. Снег замедлил бы меня. Я проверила прогноз, и снегопада не предвиделось, но погода в Новой Англии была переменчивой.

Я взяла такси до общежития. Коры там не было, и я могла собраться спокойно. Если бы она была рядом, я бы почувствовала необходимость завести разговор. Я набила три сумки одеждой, книгами и туалетными принадлежностями. У меня было не так много личных вещей, кроме этих, только одна фотография моей семьи в рамке на прикроватной полке, сделанная в день ориентации. Мама надела тёмные очки, чтобы скрыть слёзы.

Я засунула фотографию в рамке между двумя шарфами, затем переоделась в свою любимую пару брюк — чёрные кожаные леггинсы, которые я купила на первом курсе колледжа, — и мешковатый фиолетовый свитер. Я застегнула молнию на последней сумке, затем одну за другой отнесла их в свою машину, которая была припаркована снаружи, замаскированная двумя дюймами покрытого коркой снега. Потребовалось несколько попыток, чтобы поднять багажник, так как он был намертво заморожен. Я не могла дождаться весны.

Разместив все вещи, я прогулялась по кампусу, затем села на скамейку, чтобы посмотреть, как солнце опускается за кирпичные здания и окрашивает Чарльз в оранжевый цвет. Это было то, чего я никогда не делала, не сидела спокойно без книги для чтения, бумаги для изучения или телефона, чтобы пролистать. Мама говорила, что неподвижность позволяет воспринимать невидимое. До этого момента я никогда не понимала, что она имела в виду.

Я видела, как страх отразился на лице ребёнка, когда он потерял мать из виду, а затем его охватило облегчение, когда он нашёл её. Я видела, как боль сморщила лоб бегуна. Я видела отчаяние в глазах подростка, когда он шёл с острыми коленями, засунув руки в карманы. Я почувствовала волнение, исходящее от женщины, разговаривающей по телефону.

Насытившись чужими эмоциями, я направилась обратно в общежитие. Кора уже была там, в её тёмном, подведённом карандашом взгляде сквозило беспокойство.

— Ты сняла простыни с кровати, — сказала она.

— Да. Я всё упаковала.

— Ты должна провести здесь ночь, а утром уехать.

— Мне нравится вести машину ночью. Это успокаивает.

Она поморщилась, отчего серебряная шпилька в её носу сверкнула.

— Ты очень странная девушка, Катори Прайс. Но я хочу, чтобы ты знала, что ты была моей любимой соседкой по комнате.

— Потому что я ухожу?

Она улыбнулась.

— Потому что ты была уважительна. Потому что ты не думала, что я какая-то практикующая ведьма. Очевидно, некоторые девушки с третьего этажа думают, что я творю заклинания в свободное время.

Приятное жужжание в моём мозгу сразу стихло, как выключенный телевизор. Хотя Кора имела в виду это как шутку, это напомнило мне о Роуэне, о фейри и охотниках, о вещах, которых не должно было существовать, но которые существовали. Я потёрла свою татуировку. Даже если бы я решила остаться человеком, какую жизнь я бы вела, неся все эти знания повсюду?

— Я не такая, — сказала она, приняв моё молчание за тревогу. — Расслабься.

— Конечно, нет.

— Идём. Я заказала нам столик в ресторане, который мне до смерти хотелось посетить.

Оглядевшись в последний раз, я отвернулась и последовала за Корой вниз по лестнице. Мы прошли несколько кварталов, болтая о её занятиях и о Дюке. Казалось, что все студенты вышли на улицу; рестораны и кофейни ломились от хихикающих, шумных групп.

Роуэн был очень тихим.

— Я вернусь в сентябре, — сказала я, хотя Кора не спрашивала.

Я говорила улицам, и я говорила себе.

Мы вошли в тёмный и узкий ресторан без навеса, похожий на заброшенный бордель. Чёрно-белые фотографии чувственных стереотипов украшали красные стены. Громкая лаунж-музыка вызывала у меня желание танцевать. На самом деле несколько человек танцевали в задней части ресторана. Г-образный медный бар тянулся по всей длине заведения, и свободного барного стула не было видно.

— Разрешено ли вообще носить нижнее бельё на публике? — спросила я Кору, когда хостес в ослепительном лифчике и трусиках повела нас к нашему столику.

Конечно, на ней были чулки в сеточку и сапоги до колен, но это вряд ли можно было считать настоящей одеждой.

— Я так думаю, — сказала она, её тёмные глаза были загипнотизированы густой, шумной толпой.

Хостес вручила нам меню. Когда я прочитала название, выбитое на кожаной обложке, я резко подняла взгляд на Кору.

— Кто сказал тебе прийти сюда?

— Я читала об этом. «Пассаж» был признан лучшим баром и рестораном в районе Бостона.

Я огляделась вокруг, ожидая увидеть сияющих людей, но этого не произошло. С другой стороны, фейри сияли только в лунном свете. Что означало, что все здесь могли быть фейри. У меня скрутило желудок, и я продолжала оглядываться вокруг на протяжении всего ужина, не в силах сосредоточиться ни на чём, что говорила Кора. Не то чтобы я действительно могла расслышать её из-за шума.