Мой невыносимый телохранитель (СИ) - Манило Лина - Страница 9

В глупой надежде я шарю по постели рядом, сминаю в кулаках простынь, тут же разглаживаю заломы, зато окончательно убеждаюсь, что Тимура нет. Разве мы не должны были, как герои любовных романов проснуться в обнимку, переплетённые руками и ногами? Эх, всё-таки не надо было их вообще читать, даже на пушечный выстрел к романтическим книжкам подходить нельзя было.

Когда сон окончательно слетает с меня, смеюсь. С самой себя и своей дурости. Всё хорошо, и даже если станет плохо, было ведь прекрасно — мой первый раз запомнится, как что-то невероятно искрящееся, радостное. А дальше уже будь что будет.

Я плюю на поиски одежды, и, как есть, выхожу из комнаты. Мне некого стыдиться и не от кого прятаться. В этом доме есть только я и Тимур, а остальным сюда хода нет.

В коридоре тоже тихо, и я бреду наощупь, ёжусь от прохладного воздуха. Ночью в этих краях зябко. Вниз по лестнице в просторный холл. Верчу головой, но далеко уйти мне не удаётся.

— Я и привыкнуть могу, — раздаётся голос Тимура, а за ним смешок шелестящий. — Но ты всё-таки одевайся, когда из комнаты выходишь. Мало ли.

— Почему ты не спишь? — оборачиваюсь, нахожу в темноте Тимура, обвиваю его руками. Зрение привыкает, и вот передо мной самое красивое лицо на свете, самое любимое.

— Не сплю, — и больше никаких ответов. В этом весь Тимур: не любитель долгих разговоров и пояснений.

Я трусь носом о голую покрытую редкой тёмной порослью грудь, вдыхаю запах, лащусь точно кошка. Стальные мышцы под пальцами перекатываются при малейшем движении, и мне даже страшно представить, сколько труда вложено в такой торс и такие кубики. Я десять лет спорту отдала, только из-за травмы и бросила и до сих пор тоскую по гимнастике.

Потому да, в нагрузках я кое-что понимаю, и упорство Тимура — ещё один повод для восхищения.

— А ты зачем встала? Ночь на дворе.

— Не знаю, — пожимаю плечами и молчу о своих страхах. Тимур рядом, его сильные руки обнимают меня, медленно гладят кожу на пояснице, и та мгновенно покрывается мурашками. И в коконе его объятий мне хорошо. — Может, ну… если мы уже не спим, может быть, кофе выпьем? Или чай твой любимый, зелёный заварим? Ты же помнишь, я вкусный делаю, тебе всегда нравилось.

— Ты делаешь отвратительный чай, — смеётся, а я хлопаю его по плечу. Дурачусь, но именно так мне хочется. — Но мне нравилось.

— Зачем тогда пил, если невкусный? Ещё и хватил.

Тимур действительно за вечер в нашем доме выпивал не менее трёх чашек моего чая, и каждый раз лично просил сделать ему ещё чашечку. Однажды, пока отец общался с кем-то супер важным по телефону в своём кабинете, зашёл на кухню и долго-долго следил за моими манипуляциями, убивая мои нервные клетки своим молчанием, а и без того хрупкое самообладание разрывал на кусочки своим тёмным тяжёлым взглядом.

— Зачем пил? Ну… наверное, я немного мазохист.

Мы больше ни о чём не говорим, пока не оказываемся в кухне. Зажигается верхний свет, и я вдруг чувствую себя немного глупо. Тимур-то в штанах спортивных, а я с голой попой, но… но Каиров обжигает меня взглядом, обливает желанием с головы до пяток, что всякое стеснение пропадает.

Чувствую себя первобытной женщиной, для которой нагота — самое естественное состояние.

— Я ещё есть хочу. Тут же есть еда?

— Тут есть еда, — усмехается и разминает мышцы шеи. — Разве Сергей допустил бы, чтобы его принцесса голодала?

— Знаешь, когда ты говоришь так, убить мне тебя хочется больше, чем поцеловать, — бурчу, а Тимур смеётся.

Распахивает дверцу, рассматривает забитые продуктами полки и машинально трёт поясницу. Морщится, а я смотрю на белеющий под пальцами круглый шрам.

— Это… он после ваших войнушек остался? — кладу руку поверх его пальцев, будто бы могу принять на себя часть его дискомфорта, но Тимур и тут не слишком радует меня откровенностью. Только смотрит через плечо и чуть заметно кивает. — У папы такой же, только на плече.

— Наши шрамы ровестники, — усмешка трогает уголки его губ, и Тимур на мгновение притягивает меня к себе и целует в растрёпанную макушку. — Но всё, до рассвета без папы твоего обойдёмся, его и так многовато в наших жизнях.

— Давай я приготовлю что-то? — неловко тему перевожу, а взгляд Тимура теплеет. — Я умею. И я готовлю вкусно!

— Вот готовишь ты правда вкусно, ну а чай, какой мне нравится, научу тебя заваривать. Будешь тогда совсем молодец. А мясо, прости, я тоже готовить буду сам, не женское это дело.

— Да ты шовинист, Тимур Русланович!

— Разве что, когда дело касается мяса.

Он достаёт большой кусок говядины, обёрнутый вощёной бумагой, кладёт на стол и под моим восхищённым взглядом, поигрывая мышцами, нарезает на стейки. Раз-два-три, и вот уже мясо шипит на раскалённой сковороде в компании со сливочным маслом и розмарином.

— Ты прям как Гордон Рамзи, — смеюсь и нарезаю овощи на летний салат. Через пять минут алые томаты, хрустящие огурцы пускают золотистый сок в большую красивую миску.

Мы ходим по кухне, словно только ради этого момента и родились на свет. Иногда Тимур касается меня, гладит то по руке, то по бедру, а то и вовсе, пользуясь небольшой паузой, накидывает мне на шею белое полотенце, притягивает к себе, чтобы поцеловать.

— Мне кажется, ты мне снишься, — признаюсь, а Тимур обхватывает ладонями моё лицо и смотрит в глаза туманно-внимательно. Что-то ищет на их дне, вытягивая взглядом на поверхность все самые-самые глубокие страхи и моё извечное одиночество в толпе.

Тимур зарывается пальцами в мои волосы, массирует затылок, прижимает к своей груди. Я слушаю ритмы его сердца, пытаюсь понять, что будет и как будет между нами дальше. Но сейчас ловлю кайф от его прикосновений, и больше мне ничего не надо. Только желудок предательски урчит — слишком насыщенные и яркие ароматы плывут в воздухе.

Дальше мы едим, сталкиваясь длинными ногами под столом, о чём-то разговариваем — о ерунде какой-то, и она даже в памяти не остаётся. Просто болтаем, жадно выбирая эти крошечные светлые моменты, впитываем их в себя, будто ничего подобного никогда больше не повторится.

После идём спать, и теперь Тимур действительно, что тот герой из девичьей грёзы, оплетает меня руками и ногами, прижимает к своей груди и бережно укутывает.

Мы засыпаем, чтобы утром проснуться уже в другой реальности. Жестокой и непредсказуемой.

8 глава

На этот раз я просыпаюсь не потому, что во мне живут глупые страхи. Я просыпаюсь от ощущения, что кто-то смотрит на меня. Медленно открываю глаза, а в голове мелькает опасная, как лезвие бритвы, мысль: папа пришёл и всё узнал. Мы даже не успели ничего подготовить! Никакого плана не придумали.

Но на меня смотрит Тимур. Каиров полностью одетый, словно собирается куда-то, сидит напротив кровати и смотрит на меня внимательно.

— Ты напугал меня, — силюсь улыбнуться, а он поднимается со стула и, засунув руки в карманы, отходит к окну.

Поворачивается спиной, совсем не смотрит на меня, а плечи его напряжены.

— Прости, ромашка. Я не хотел тебя будить.

— Но разбудил. Что-то случилось? Тимур, ты…

— Элла, мне нужно уехать, — обрывает меня и оборачивается, смотрит через плечо, ощупывает взглядом. — Давно уже нужно было, но я не хотел тебя будить.

— Что-то с папой случилось? — паника хватает за горло железной хваткой, и я дышу через нос, чтобы снизить градус подступающей истерики.

— Я всё равно тебе ничего не расскажу, ради твоей же безопасности. Но нет, с ним пока всё в порядке.

— Пока, — выдыхаю это страшное слово. — Тимур, это надолго? Ты надолго уезжаешь?

Он проводит рукой по лицу, пальцами приглаживает тёмные волосы, но после совместной ночи они упорно не хотят его слушаться, словно что-то в Тимуре безвозвратно изменилось. Как и во мне — в нас обоих. И этого уже не изменить.

— Я постараюсь вернуться к вечеру. Телефон тебе оставлю, — он достаёт из ящика стола аппарат и кладёт на крышку ноута. — Он новый и его номер знает только один человек. Элла, я очень тебя прошу: никуда не звонить, звонки от неизвестных абонентов не принимать, сообщения не читать. Это важно.