Отель «Тишина» - Олафсдоттир Аудур Ава - Страница 3

Когда девушка уходит, помогаю матери лечь в постель, держу ее под руку, а она волочит тапочки по светло-зеленому линолеуму. Сколько же она весит? Сорок килограммов? Легкий ветерок, а не то что сквозняк мог бы свалить ее с ног. Я отодвигаю в сторону две подушки, украшенные вышивкой, и пристраиваюсь на краю кровати. Мама откинулась назад, и ее тело утонуло в перине. На ночном столике стоят духи, которые я подарил ей на Рождество, «Eternity Now», потому что ее окружает Вечность. Мама держит меня за руку; синие вены, познавшие жизнь ладони, ногти, которые ей покрывают лаком раз в неделю.

Именно мама помогала мне с математикой в гимназии и никак не могла понять, что математика далеко не для всех открытая книга.

— Найти производную очень просто, — сказала она однажды.

И объяснила, как вычислять квадратный корень без калькулятора.

Квадратный корень из двух (√2) — это число, которое дает 2 при умножении само на себя. Поэтому мы ищем неизвестное x, удовлетворяющее следующему условию: x2 = 2. Далее мы видим, что х находится между 1,4 и 1,5, поскольку 1,42 = 1,96 < 2, а 1,52 = 2,25 > 2. Следующий шаг — проверить числа в этом промежутке, то есть 1,41, 1,42 и так далее до 1,49. Тогда выяснится, что 1,412 = 1,9881 < 2, а 1,422 = 2,0164 > 2. Таким образом, квадратный корень из двух — это число между 1,41 и 1,42.

— Уже заключили перемирие? — доносится вопрос из кровати.

Раз в неделю мама ходит к парикмахеру, и весеннее солнце через западное окно освещает ее красиво уложенные светло-фиолетовые волосы, она как одуванчик в его лучах.

— Шестьдесят миллионов погибло во Второй мировой, — продолжает она.

Разговаривать с мамой все равно что говорить с отсутствующим. Меня это устраивает, мне вполне достаточно чувствовать тепло живого тела. Убедившись, что она меня понимает, перехожу к сути визита:

— Я несчастен.

Мама гладит меня по ладони.

— Над нами нависла угроза войны, — говорит она и тут же добавляет: — Наполеон был в изоляции от самого себя. Жозефина была одинока в браке, как и я.

На книжном шкафу — ряд фотографий в рамочках, в основном Лотос в разном возрасте, по две моих и моего брата Логи. На первом снимке мне четыре года, я стою на стуле, одной рукой обняв маму за шею, она в голубой блузке с ниткой жемчуга на шее и темно-красной помадой на губах. Я подстрижен под ежика, другая рука в гипсе и на перевязи. Это мое самое старое воспоминание; в кость пришлось вставить штифт. Мама стоит рядом с органом. Что же мы отмечали? Ее день рождения? Вглядевшись, замечаю на заднем плане наряженную елку. Снимок был сделан сорок пять лет назад, у мальчика честное, открытое лицо.

На другой фотографии я на конфирмации. Рот полуоткрыт, я удивленно смотрю на фотографа, словно меня разбудил незнакомый человек, словно я еще не привык к миру, в котором родился. Это был мир с мебелью из тика и обоями в цветочек во всех комнатах, в остальном же черно-белый, как телевизор.

Я делаю последнюю, отчаянную попытку:

— Я не знаю, кто я. Я ничто, и у меня ничего нет.

— Твой папа не дожил до войны в Иране, Ираке, Афганистане, Украине, Сирии… до электростанции Каурахньюкар… до того, как расширили Миклубройт…

Она открывает ящик ночного столика и достает красную помаду.

Чуть позже я слышу, что она перешла к скандинавской истории:

— Хакон Воспитанник Адальстейна, Харальд Синезубый, Свейн Вилобородый, Кнут Могучий, Харальд Прекрасноволосый, Эйрик Кровавая Секира, Олав Трюггвасон…

Мама вдруг забеспокоилась и объявила мне, что занята.

Вот-вот начнутся новости, она приподнимается на локтях, чтобы включить радио и приобщиться к сегодняшним боевым действиям, затем ложится, прислушиваясь к перечню смертей и похорон.

Выйдя на улицу, я позвонил в службу спасения и сообщил о гусе со сломанным крылом около дома престарелых.

— Самец. Один. Без самки.

И вдруг вспомнил, что Хемингуэй застрелился из своего любимого охотничьего ружья.

…сомневаюсь в невинности людей, которые гениально ведут войны и завоевывают страны

Татуировщик сказал, что кожа, скорее всего, покраснеет и несколько дней будет болеть, вероятны также экзема и зуд. Если появятся волдыри и поднимется температура, нужно принять антибиотик, в худшем случае звонить в скорую. Кажется, у меня уже появились первые симптомы.

Когда я возвращаюсь от мамы, Сван уже помыл свой трейлер и принялся за «опель». На нем сандалии и оранжевая куртка с логотипом шинной компании, в которой он короткое время работал несколько лет назад. Мы познакомились во время его работы в «Стальных ногах», и именно Сван рассказал мне о свободной квартире в мансарде на их с Авророй улице, напротив них. Но близкими друзьями мы не стали. В настоящее время он сидит дома и восстанавливается после удаления межпозвоночной грыжи. Два домработника — так он нас называет.

Он выставил на тротуар пару складных стульев, как будто ждет гостя, и призывно машет мне рукой.

У меня такое ощущение, что сосед устраивает мне засаду. Когда я выходил утром, он прогуливался у мусорных контейнеров с собакой, не отрывая глаз от моего входа.

В последние дни он вообще зачастил с визитами: то одолжит у меня гаечный ключ, а затем придет его вернуть, то попросит подержать новый холодильник, который он купил в трейлер. Но прежде всего он хотел поговорить о том, что занимает весь его мозг: транспортные средства с мотором и положение женщин — эти две темы он при малейшей возможности перемешивает. Сван раздвигает складной стул и знаком предлагает мне сесть, и у меня нет иного выбора, кроме как пообщаться с соседом.

— Люди недостаточно заботятся о своих машинах, — были первые его слова. — Мы живем на острове, вокруг море, и корпус ржавеет. Недостаточно смазывать его раз в год и менять масло, нужно также регулярно мыть машину самому. Начищать до блеска через каждые три поездки. На мойках ведь они всякую гадость используют.

Он усаживается на второй стул.

— Некоторые годами ездят на спущенных колесах, и в конце концов шины приходится менять.

Сван не оставляет никакой возможности для дискуссии, он произносит монолог, глядя куда-то в сторону поверх меня, как будто там стоит его собеседник.

— Когда думаешь о том, как в мире обходятся с женщинами, становится стыдно за то, что ты мужчина.

Он сидит на стуле широко расставив ноги и облокотившись на свои колени.

Выясняется, что Сван подписан на зарубежные каналы и как раз позавчера вечером посмотрел документальный фильм о женском обрезании, а вчера вечером — репортаж о женщинах и войне.

— Вот у тебя есть дочь.

— Есть.

— А ты знаешь, что женщины выполняют девяносто процентов всей работы на земле, но на них приходится только один процент собственности? А что тем временем делают мужчины?

Не дожидаясь ответа, он продолжает:

— Они бездельничают, пьют или воюют.

Он закрыл лицо руками с пятнами машинного масла на пальцах.

— Знаешь, сколько женщин подвергается насилию каждый час?

— В мире?

— Да, в мире.

— Нет.

— Семнадцать тысяч пятьсот.

Мы оба молчим.

Затем он продолжает:

— А знаешь, сколько женщин умрет при родах завтра, во вторник, шестого мая?

— Нет.

— Около семи тысяч.

Он глубоко вздыхает.

— И мало того что они умирают при родах, так еще и домашнее насилие.

Он надевает очки, стекла у них толстые, как донышко бутылки, и их давно не протирали. Говорит, что у него близорукость и астигматизм, и когда он снимает очки, очертания вулкана на другой стороне залива расплываются. Впервые он смотрит прямо на меня.

— А мы знаем и ничего не делаем, мы тоже виновны.

Во дворе рой маленьких птиц, они слетают с крыши и с водосточного желоба и мгновенно исчезают. Я встаю, и тут он признается, что у него в духовке американский шоколадный кекс, и не хочу ли я заглянуть в гости.