Моя навсегда (СИ) - Шолохова Елена - Страница 19

Насчет ухаживаний Федоровна загнула. Первый день, точнее, вечер и ночь, когда Ромку только привезли, она буквально издевалась над ним. Меняя судна у других, к нему даже не подходила.

— Пусть под себя ходит, — цедила злобно. — И в своем говне лежит.

Ромку тогда долго рвало едкой желчью, и ему приходилось свешиваться с кровати. Федоровна ругалась, называя его последними словами. И ни воды попить, ни тряпку, чтоб утереться, так и не дала.

Только потом, на следующий день, когда врач на обходе заметил засохшие пятна, соизволила все убрать.

Даже мужики, соседи по палате, которые тоже сначала приняли Ромку в штыки, клокотали и требовали отселить его от них, и то после ее выходок конфузливо умолкли и больше ничего ему не высказывали.

Той первой ночью, уже под утро, Ромка решил доползти до уборной самостоятельно. Болело все, каждая косточка. И мутило так, что его снова вывернуло бы наизнанку, если б было чем. Перед глазами все качалось и плыло, будто он шел по веревочному мосту.

По стенке он еле добрался до конца коридора, где находились уборные, душевая и курилка. И вот тут его ждала новая беда — он не смог помочиться. Хотел, до рези в паху, и не мог. Отбитые почки, которые и так мучительно ныли и ощущались в пояснице как тяжеленные гири, при попытке выдавить хоть каплю взрывались оглушительной болью. Ромка с воем откинулся на кафельную стену перегородки, пытаясь отдышаться. Ноги вмиг обессилили. И сам он моментально взмок.

— Что — никак? Сходи на пост к медсестре, тебе катетер поставят.

Оказывается, в уборной еще кто-то был. Ромка не мог себя заставить даже взглянуть на него, а уж ответить и вовсе не было сил. Он дышал громко и часто, а перед глазами стояла темнота, и в ней рассыпались светящиеся искры, словно фейерверк в ночном небе.

Может, этот кто-то и дело говорил, но Ромке делалось тошно от одной мысли, что придется по такому вопросу обращаться к медсестре, унижаться лишний раз. Нет, лучше он еще раз попытается. Ну, если уж совсем ничего не выйдет, то… нет, все равно подождет до утра.

Мужик ушел. Ромка снова встал над чашей, упершись вытянутой рукой о стену, сосредоточился. Впившись зубами в нижнюю губу, приготовился терпеть молча. Молча не получилось. Боль была настолько острая, что казалось, будто через него прогнали битые стекла, а многострадальные почки кинули в кипящую воду.

Когда Ромка вернулся в палату, с него ручьями стекал пот. Футболку — хоть отжимай. И самого его колотило. Он в изнеможении рухнул на кровать. Боль все еще сжигала тело так, что он даже думать ни о чем не мог.

Мать приходила к Ромке каждый день. Приносила еду, первые дни — даже сама кормила. При ней все как будто затихали и старались не попадаться на глаза.

Оля тоже его навестила. Один раз, в самом начале. Смотрела на него и плакала. Обещала, что придет еще, но почему-то больше не появлялась.

Ромка переживал, даже просил мать выяснить, все ли с Олей в порядке. Мать раздражалась, но за день до того, как забрать его домой, сообщила, что видела Олю. Целой и невредимой.

— И как она? — сразу оживился Ромка. Даже глаза загорелись. — Где ты ее видела?

— На рынке. Вместе с матерью торговала овощами.

— Она что-нибудь тебе сказала?

— Сказала. Здравствуйте.

— И все?

— И все.

— А ты не спрашивала, почему она не приходит? Не сказала, что я… — Ромка осекся, заметив, как изменился взгляд матери. — Ладно, я понял.

Он откинулся на подушку, уставился в потолок.

— Тебе ведь капельницы больше не делают? Давай я тебя домой заберу. Если нужен какой-то уход, наймем кого-нибудь. Или я сама…

— Давай, — пожал плечами Ромка.

19

В тот день, когда Ромку избили, Оля пришла домой сильно за полночь. Пока приехала скорая, пока его оформляли в приемном покое — она почти не отходила от него.

И никто ничего не говорил: как он, что с ним. Его увезли на дребезжащей каталке, а она все сидела, ждала чего-то. Забыла про время, вообще обо всем забыла. Только молилась тихонько про себя: «Господи, пожалуйста, пусть Ромка будет жив и здоров! Я буду очень хорошей, обещаю! Только пусть он поправится!».

Потом она сообразила позвонить Ромке домой, правда, воспользоваться телефоном ей дали неохотно. Точнее, совсем не хотели давать.

— Не положено! — обрубила тетка в регистратуре. — А то так каждый будет звонить.

Оля хотела было еще поупрашивать, но вдруг заплакала, горько, безудержно, изливая весь страх и ужас, что накопился в ней за последние несколько часов.

— Ну, ладно, ладно, звони, — растерялась тетка, придвигая к ней телефонный аппарат.

Маргарита Сергеевна приехала очень быстро. И ее пропустили без промедления, а Оля все так же изнывала в приемном покое. Дожидалась Ромкиной матери не меньше часа, продолжая иступлено нашептывать свои молитвы. Даже глаза закрыла.

— Как это произошло? — вдруг услышала резкий голос Стрелецкой и вскочила со стула, часто моргая.

— Мы… мы гуляли в парке, — залепетала она, глядя на Ромкину мать со страхом. — А потом… ну, когда уже пошли домой, встретили их.

— Кого — их? — Маргарита Сергеевна спрашивала так, словно в произошедшем виновата именно она, Оля.

— Я их не знаю… кроме одного… Чепрыгина. Он с Ромой… в одном классе учился, — запинаясь, частила Оля, глядя на нее, как кролик на удава.

— Дальше что?

— Они… они его обозвали и начали бить. А я побежала звать на помощь.

— Завтра утром за тобой заедет мой водитель. Отвезет в милицию, где все подробно расскажешь.

— Но… меня уже допросили… сразу, как…

Маргарите Сергеевна лишь взглянула на нее, но с таким выражением, что Оля поспешно кивнула.

— Да, конечно. Все расскажу. А как Рома?

Но Стрелецкая тут же потеряла к ней интерес и, не прощаясь, покинула приемное отделение.

Оля беспомощно посмотрела ей вслед. Потоптавшись, она снова обратилась к тетке в регистратуре.

— Мне бы узнать, как он, — пролепетала она тоненько. — Пожалуйста.

— Завтра приходи. С четырех до семи. Сама его навестишь. И это… не убивайся ты так. Было б совсем худо — его бы в реанимацию отправили. А раз нет — значит, жить будет.

— Спасибо, — пробормотала Оля.

Раздавленная и несчастная она брела по ночным улицам. Такой долгожданный был этот день, такой многообещающий… и таким кошмаром он закончился.

В такт торопливым шагам она тихо повторяла: «Хоть бы все было хорошо!».

Стоило заслышать вдали чьи-то голоса, она пугливо озиралась и ныряла в тень. Никогда раньше она не боялась ходить по родным улицам, теперь же внутри все леденело от страха. Впрочем, никогда раньше на ее глазах не избивали так жестоко человека, да и ночами она не гуляла.

И только когда подошла к дому, когда увидела, что на веранде и в кухне горит свет, а остальные окна — темные, Оля вдруг подумала про отца, про то, что уже глубокая ночь и ее наверняка потеряли. В коленях тотчас появились слабость и дрожь, а сердце, нервно трепеща, ухнуло вниз.

Она тихонько отворила калитку, поднялась на крыльцо и, задержав дыхание, открыла дверь.

Отец стоял посреди кухни, одетый в спецовку и рабочие штаны, словно куда-то собрался или, наоборот, только что пришел. Обернулся на звук и буквально пригвоздил к месту страшным взглядом. Мать робко подошла сзади:

— Коля! Успокойся! — залопотала она.

Отец ее не замечал, медленно, жутко медленно приближаясь к Оле. А она, едва дыша, отступила на шажок и уперлась спиной в дверь.

— Ты знаешь, который сейчас час? — тихо и зловеще спросил отец.

Тут, наверное, стоило бы начать извиняться, упрашивать, клясться, что это первый и последний раз, задабривать — как мать всегда делала, если что не так, но на Олю, то ли от страха, то ли от пережитого стресса, напал ступор. Она таращилась на потемневшее лицо отца и не могла вымолвить ни звука.

— Где была, я тебя спрашиваю?