Пособие для Наемника (СИ) - Машевская Анастасия - Страница 81

Спрашивать или напоминать о себе Рейберт, конечно, не стал. Идею поравняться с Алатиром тоже отбросил: обычно он не испытывал проблем с собственным телосложением, будучи более, чем крепким и достаточно высоким. Однако рядом с чудовищем, которого с трудом таскали на себе даже самые выносливые кони, Рейберт казался себе клопом. Куда именно встать, он так и не придумал, а потому остался как был, немного в стороне от происходящего.

Теоданис не торопился садиться за стол. Идель вообще не поняла, зачем отец встал там. Может, просто хотел отойти от нее? Устыдился собственного порыва? Создатель, что же у них за отношения такие, что они стыдятся самого прекрасного, что могло бы между ними быть?

— Мы оба знаем, — Теоданис опустил голову и наклонился к столу, оперевшись на него вытянутыми руками. — Мы оба знаем, что в свое Аерон назначил меня констеблем не только потому, что мы родственники. При всем нашем богатстве, у нас не такая большая армия, и Аерон дал мне власть над сборными войсками империи в том числе для того, чтобы я мог защитить надел, поставляющий короне половину казенного золота.

Тео сделал движение головой, словно вынырнул из озера, и вслед за этим распрямился весь.

— Мы так же оба знаем, от кого и почему нам необходимо защищаться. В конце концов, разве не из-за претензий Легрейфа на Деорсу через твою постель, ты устроила состязание за собственную руку?

Молодая женщина отвела глаза. Опять.

Да, они не близки, и редко говорят именно как отец и дочь. Не без причин — и не без последствий.

— Мне жаль. Мне правда очень жаль. — Голос мужчины согрелся и ненадолго даже согрел. Теоданис одним движение отодвинул стул и все-таки сел. Пододвинул к себе какие-то бумаги — жестом привычным и безотчетным, чем осознанным. Мазнул взглядом по записям и посмотрел на дочь. — Твой план на жизнь рухнул, и сожаление об этом больше не может затягиваться. Тебе нужен новый.

Точнее не скажешь. Он назвал вещи тем, чем они были. Ей, Идель, до сей поры так и не хватило на это сил.

— Это не так-то легко, — прикрыв глаза, шепнула она едва слышно.

— Жить вообще нелегко, Идель. Но все-таки нужно.

Идель сделала несколько глубоких вдохов, переводя дыхание, и неспешно направилась к отцу. Когда она огибала стол сбоку, Алатир попятился, пропуская леди. Та расположилась, присев на край столешницы. Черное платье на мгновение сделало Идель похожей на естественную часть стола.

Теоданис потянулся к кожаному поясу на талии дочери, с которого сбоку свисала связка ключей — символ хозяйки владений. Легонько мужчина щелкнул по связке пальцами, и разномастные ключи звякнули, сыграв бликами в крупицах доносящегося света. Железные, медные, латунные, даже вон, стеклянный один есть, из Талассия. И люди вокруг них, такие же. Одни стальные, как Алатир, как ни гни и ни бей — тверже любой наковальни. Другие хрупкие, как мир между соседями: сдави покрепче меж пальцев, и выкрошится весь.

Идель родилась быть стеклянным ключом. А жизнь все перевернула с ног на голову.

— Когда меня не станет, и ты, и герцогство, должны быть в сохранности и безопасности.

— Ты болен? — Она не всполошилась, но слегка нахмурилась.

— Все мы больны временем. Его нехваткой. Ну и, конечно, у меня сыщется парочка хвороб, которыми меня наградили в Райских Садах. — Он улыбнулся, стараясь разрядить обстановку хоть немного. Однако и сам не почувствовал облегчения.

Идель не улыбнулась. Она напряженно взглядывалась в лицо отца, словно сомневаясь, стоит ли озвучивать то, что вертелось в уме. Мужчина не отводил взгляда, и Рейберту, наблюдавшему со стороны, показалось, что каждый из лордов Греймхау хочет что-то сказать. Что-то еще, что-то важное, что-то, чего, наверное, не скажет никогда. Вроде: «Как ты себя чувствуешь?» или «Позаботься о себе».

— Ты все-таки выходишь завтра, Теоданис? — спросила леди.

— Да. — Теоданис поднялся. — И мне надо проверить готовность к выходу. Можешь остаться здесь ненадолго, если хочешь. — Он движением головы указал на Рейберта. — Побереги его шкуру, ладно? Я итак едва не содрал ее, чтобы заставить помогать мне.

Если бы Идель оглянулась на верного помощника, то увидела бы, как по его лицу проскользнула усмешка понимания. Но вместо этого Идель только качнула головой и с ноткой дерзости в голосе заметила:

— Будь ситуация обратной, и заставь я Алатира помогать мне, вы бы даже не посягнули на его шкуру, милорд.

— Разумеется. — Теоданис обошел стол и расправил плечи, невзирая на то, что Идель не обернулась ему вслед. — Ведь после моей смерти Алатир, как и все в Греймхау, останется с тобой, и ты сможешь решить, как быть с его шкурой сама. Как ты заметила, я не люблю делать твою работу.

Теоданис вышел вместе с Алатиром — тот кивнул на прощание Идель, — и, вопреки ожиданиям, Рейберт не попытался примоститься к ним и удрать вместе. Вместо этого он дождался, когда закроется дверь и, поймав взгляд Идель, подошел к ней. Она так и стояла, не двинувшись и прижимаясь бедрами к столу. Рейберт остановился чуть ближе, чем полагалось подданному и подчиненному.

— Мне следует извиниться, миледи. — Рейберт не улыбался, но его голос и взгляд выражали столько тепла и человечности, что хватило бы на три дюжины Теоданисов разом.

Идель несколько раз качнула головой, дернула бровью и заметила:

— Но ведь ты не считаешь себя виноватым, что науськал моего отца собрать их?

— Нет. — Блондин был участлив, но одновременно и непреклонен. — Вы сами просили повод, я его нашел. Я поступил правильно.

Губы Идель изогнулись нитью усмешки:

— Если однажды мне придется казнить тебя, я скажу то же самое.

Рейберт ничего не ответил — он медленно, точку за точкой ощупывал лицо женщины, статус которой сейчас не сквозил в каждой ее черте или в позе, как бывало обычно. Руки и узкие запястья Идель казались ломкими, как лед, и такими же холодными. Неестественно белые даже для нее. Рейберт вскарабкался взором до женского лица и подумал, что вся она истончилась, кожа местами стала прозрачной, как размоченная бумага. Сильнее выделялись на ее фоне темные круги под глазами, ярче проглядывалась голубая жилка, бьющаяся под левым глазом.

Рейберт невесело и почти незаметно хмыкнул. Он бы сказал, что сегодня Идель напоминает ему начало ноября.

— Вы отлично справились, миледи. С собранием.

— Брось. — Идель отвернула лицо, выражение на котором стало, наконец, более простым и свойским. Облизнулась и воззрилась на мужчину, стараясь больше не выглядеть слишком разбитой. — Они что-нибудь говорили? Пока ты шел с ними?

«Главы и мастера гильдий»

Рей приосанился, и, хотя и не отодвинулся, от этого движения дистанция между ними будто бы увеличилась.

— Что возможно, — он сложил руки на груди, — ваш отец был бы более понимающим, если бы… как бы сказать…

— Дословно.

— Если бы вы вели себя как женщина.

— Я и так веду себя, как женщина. Я выгляжу, как женщина и говорю, как женщина. По очевидной, мне кажется, причине. — Она не сдержала насмешки. Хороший знак.

— Я имею в виду, безутешное горе — это то, чего все ждали от молодой вдовы. Чтобы вы плакали, часами сидели у его могилы. Ну, все такое. Не судите их строго, они не знают вас, как я.

Идель сглотнула. Слова Рейберта сковали ее, и Идель пришлось намерено пошевелиться — слегка поерзать бедрами, подвигать плечами и даже прочистить горло — чтобы вернуть себе чувство собственного тела.

— Никто, никто не знает меня так, как ты.

Рейберт улыбнулся — коротко и ободряюще. Если подумать, ее сильная сторона… ее сильная сторона не в торговле или в дипломатии, а в том, что Идель понимает, как мыслят люди. И мало, кто понимает, как мыслит она сама.

Вот почему отношения между Идель и Теоданисом настолько странные и меньше всего напоминают связь отца и ребенка. Он тоже не понимает ее.

Рейберт испытал давно позабытое желание погладить леди по плечу или даже обнять — жесты из тех времен, когда он был ей не только самым близким другом, но и заменял безвременно ушедшего брата. Из времен, когда, несмотря на статус, она еще оставалась девушкой. Когда ситуации, с которыми Идель сталкивалась, и решения, которые ей приходилось принимать, еще страшили ее. Из времен, когда она еще сомневалась.