Девушка в белом кимоно - Джонс Ана - Страница 31

Один из них — мой.

Может, это ничего не значит. Может быть, она приезжала к овдовевшей матери нашего дорогого соседа. Но может...

Кровь бросается мне в голову, волной накрывает паника. Ноги начинают двигаться сами собой. Один шаг, другой, третий. Быстрее и быстрее, ноги несут меня вперед, я уже бегу изо всех сил. Рвется ремешок на сандалии, которую я пыталась починить перед выходом, и она слетает с ноги. Я подхватываю ее и продолжаю бежать.

Я взлетаю на вершину холма, едва дыша и полу-босая. Сердце колотится о ребра. Вот он, мой дом, и в нем все спокойно. Мои глаза тщательно исследуют каждую мелочь. Сад... ухожен. Дверь... чуть приоткрыта, чтобы впустить прохладный ветер. Тишина... должно быть, бабушка пьет свой чай в саду.

Да, может быть, все в порядке. Но возле моих ног виднеются отпечатки шин. Я наклоняюсь и касаюсь гравия пальцами. Эти отпечатки не оставляют никаких сомнений. Я следую по ним домой.

Я не помню, как прошла от верхушки холма до дверей. В памяти остались только обрывки, и эти образы будут преследовать меня до конца жизни. Эти мгновения я просуществовала вне времени. Вот я на крыльце. Вижу белый фонарик, обозначающий смерть в семье. Я у дверей. Кто-то плачет. Всхлипы. Кто умер?

Я хочу зажать уши, чтобы этот звук прекратился, чтобы он ушел. В доме двигаются две тени. В это время дома могут быть только бабушка и окаасан. Кто?

Отец? Только не Кендзи! Пожалуйста, только... Трясущиеся пальцы не сразу справляются с дверью.

И мне навстречу поворачивается отец.

Красные глаза под нахмуренными бровями. Полны боли. Когда он замечает меня, его губы кривятся в удивлении, потом сжимаются, чтобы его скрыть. Плач принадлежал бабушке. Она сгорбилась и дрожит от горя.

Я наклоняюсь и снимаю оставшуюся на ноге сандалию, чтобы броситься бегом мимо них обоих. И еще образы, которые никогда не изгладятся из моей памяти: пустая кухня, пустая спальня, пустая вторая спальня. Сад?

Шаги моих босых ног эхом разносятся по дому. Бабушка зовет меня по имени, но я ее не слушаю и выбегаю в сад. Камешки впиваются мне в ноги, я лихорадочно кручу головой.

— Окаасан? — ее имя слетает с моих губ и застревает в горле. — Xaxa! — кричу я. Резкий, пронзительный, полный отчаяния звук. Где она? Горюет в одиночестве? Что случилось? Таро попал в аварию? Пожалуйста, только не Кендзи!

Я бегаю по саду, ослепшая от слез, в тщетных попытках ее разыскать. Пустой чайный садик, где я представляла семье Хаджиме. Сад дзен на востоке, где мы с окаасан делились секретами. Маленькое святилище на западе. Нет! Рука прикрывает раскрытый в ужасе рот. Тело уже накрыто белой бумагой, чтобы защитить его от нечистых духов тьмы.

Таро! Я замечаю, как он с Кендзи спускается с холма. Я парализована тем, что вижу. Они вместе, бабушка и отец в доме.

Кровь отливает от моей головы. Кажется, я сейчас упаду. Мне нечем дышать.

— Хаха! — это имя словно вырывают из моей груди.

Я не помню, как снова вошла в дом. Но я здесь. Пустая кухня. Чай обаасан стоит нетронутым, и посуда стоит на столе. Пустая спальня. В спальне родителей пахнет пачулями и сандаловым деревом. Запах землистый и влажный, как в саду после дождя. Маленький стол, весь уставленный цветами. Они здесь уже были? Отец уже вышел из дома и прогуливается с мальчиками. Все вокруг кажется каким-то медленным, как под водой.

Бабушка стоит посреди главной комнаты, прижав руки к лицу. У нее дрожат плечи. Волосы растрепаны, узел из волос сполз на шею и свисает набок, пряди высвободились и торчат в разные стороны.

Я медленно приближаюсь к ней, а она чуть опустила руки, и теперь ее пальцы шевелятся возле подбородка. Мои губы дрожат, пытаясь произнести вопрос, ответ на который я слышать не хочу. И бабушка кивает раньше, чем я успеваю спросить.

Этого не может быть. Я трясу головой. Нет. Нет. Нет.

— Ее сердце...

— Нет! — руки взлетели сами собой, словно чтобы прогнать прочь ее слова.

— Нет! — кричу я на нее, отступая от нее прочь. — Она не мертва! — Она не может быть мертва. Руки тянутся к волосам и дергают их изо всей силы, выдергивая их с корнями. Чтобы выдернуть из себя эту боль, чтобы почувствовать что-нибудь кроме нее. Что угодно. Этого не может быть.

Бабушка что-то говорит, но я слишком погружена в себя, чтобы ее слышать. Я раскачиваюсь на ногах, вперед и назад, обхватив голову руками. Как она могла умереть? Потом в мою грудь резко врывается воздух, и меня сотрясают судорожные всхлипы. Я падаю на колени, вне себя от горя.

Я изо всех сил пытаюсь сдержать рвущиеся из глубины груди крики и слезы. Бабушка подходит ближе, и я цепляюсь за ее ноги, громко рыдая, крича и заливаясь слезами. Она гладит мои волосы, но я безутешна.

Моя мама умерла.

ГЛАВА 19

Япония, 1957

Перед временем все равны. Ему безразлично, счастливы мы или тоскуем, оно не торопится, но и не замедляет ход. Оно линейно, движется только в одном направлении и неизменно.

Сегодня похороны окаасан.

До этого я была только на одних похоронах, совсем ребенком. Помню, как окаасан тогда сказала: «Смерть — это только дверь. Мы пришли сюда для того, чтобы почтить жизнь умершего и помочь ему перейти в следующую». Именно эти слова я сказала Кендзи вчера вечером, когда он пробрался в мою комнату. Выражение боли на его лице отражало то, что я чувствовала: «Я не хочу, чтобы она куда-то уходила. Я хочу, чтобы она была здесь».

Белые летние хризантемы укрывают основное пространство святилища и обрамляют алтарь, насыщая воздух своим ароматом, который смешивается с благовониями из агарового дерева и с каждой минутой становится все сильнее. Обычно этот смолистый аромат бывает приятным, но сейчас, когда все двери закрыты, его дурманящие ноты впитываются в мою кожу, одежду и память.

Бабушка сидит рядом со мной, облаченная в совершенно черное траурное кимоно. Ее волосы собраны в аккуратный узел, а глаза пусты, как у знаменитых китайских драконов, нарисованных на адонах28. В них нет ее души. Я слышу, как она перебирает молитвенные четки, ее губы шевелятся от беззвучно произносимых слов.

Отец и Таро сидят с прямыми спинами и отрешенным видом. Мне позволено присутствовать на этой церемонии, потому что считается, что я уже больше никуда не уйду из дома. Отец и Таро слишком заняты бизнесом, бабушка не становится моложе, а еще они не признают мой брак. Поэтому Кендзи сейчас переходит под мою опеку. Он прислонился ко мне, позволил себя полуобнять и затих, глядя перед собой. В своем темном костюме он больше походит на молодого мужчину, чем на мальчика. Меня поглощает чувство вины. Я не достойна занять место окаасан.

Раздается звук мягких шагов по проходу: в святилище одна за другой входят плакальщицы, кланяются нам и приносят благовония на алтарь. Церемония длится целую вечность. Семья Кико пришла, чтобы выразить нам свои соболезнования и уважение, но отказываясь посмотреть на меня, Кико показывает, как относится ко мне на самом деле.

Я сжимаю челюсти. Чувство вины пожирает меня изнутри. Сон брат смерти, и сейчас я отчаянно нуждаюсь в его компании. Больше я не хочу никого видеть. И раз мои слезы не находят утешения у других, то мне не стоит их проливать.

Подняв глаза, я замечаю, что от алтаря в нашу сторону идет семья Танака.

Camoшu.

Его волосы зачесаны назад, открывая точеное лицо и мягкий взгляд. На нем прекрасно сидит костюм, он выглядит как современный деловой человек. Пока они идут, чтобы занять место позади нас, я смотрю только на их ноги.

Должно быть, его семья уже знает, что я предпочла им американца и как это раскололо нашу семью. Для того чтобы почувствовать хоть что-то кроме жгучего стыда, я вгоняю ноготь одного большого пальца под ноготь второго почти до крови. Я чувствую, как горят мой затылок и шея от осуждающих взглядов. Разум, осознающий свою вину, становится себе судьей и палачом, и отсутствие Хаджиме делает это испытание еще тяжелее. Интересно, думают ли они, где он сейчас?