Я заберу твою любовь (СИ) - Золотницкая Дарья - Страница 19

— Потом надень что-нибудь лёгкое, и мы прогуляемся к океану, — продолжает командовать мужчина. От этого всё внутри буквально восстаёт и на дыбы становится. — Купаться тебе нельзя, но ножки помочить в солёной, теплой воде можно?

Киваю.

— Юля! — не выдерживает Громов.

— Что? — отвечаю безжизненно.

— Ничего, — раздражённо говорит он, со звоном ставит чашку на блюдце и выходит.

Через силу запихиваю в себя завтрак, плетусь наверх и переодеваюсь в шорты и майку. Купальник не надеваю, так как в противопоказании к заплывам Влада я не обманываю.

А вот мужчина решает окунуться. Как только мы приходим на пляж, скидывает вещи и устремляется к воде. Наблюдаю и завидую. И снова виню его в своих бедах и в невозможности насладиться океаном. Через пару дней мы уедем, а я так и не испробую его, не окунусь с головой в бирюзовую воду. Если бы Громов думал не только о себе и запасся презервативами, я бы сейчас не стояла под пальмой и не жалела себя, а разрезала волны.

Потоптавшись в теньке, всё-таки направилась к кромке. Тёплый белый песок сразу обнял стопы. Как же здесь красиво! Пушистая пена лизнула кожу, оставляя на ней тысячи лопающихся, щекочущих пузырьков. Прикрыла глаза, наслаждаясь.

Не сразу улавливаю приближение Влада, находясь в тёплой неге. Вздрагиваю от поцелуя в плечо, а в следующий момент меня прижимают к мокрому прохладному телу, заставляя широко распахнуть глаза и попытаться ужом высвободиться из захвата.

Не тут-то было. Влад только сильнее стискивает в объятиях, а потом поворачивает так, чтобы мы оказываемся лицом к лицу. Недолго думая,

он наклоняется и целует.

— Юля, — хриплый шёпот срывается с его губ. — Мой строптивый ангел.

Интересно, когда ему надоест?

— Ты же в курсе, что сейчас я дал тебе передышку, но так продолжаться долго не будет? — будто читает мои мысли. — В контракте мои пожелания чётко прописаны, и там нет пункта, где было бы сказано, что я должен терпеть твоё недовольство изо дня в день. Неужели я не заслужил хотя бы маленькой благодарности? Тебе не нравится это место? Я же хотел сделать тебе приятное.

— Только в собственной неповторимой манере. Ты просто приказал ехать, не заботясь о том, есть ли у меня желание и как я себя чувствую. Ты вообще заботишься только о себе. Даже привезя меня сюда, надеялся на мою благодарность и расположение. Эта поездка не призвана доставить мне удовольствие. Она, как и каждый твой шаг — это всего лишь метод манипулирования, чтобы достигнуть конечной цели. Но ты всего уже добился, разве нет? Контракт подписан, ты волен делать всё, что тебе заблагорассудится с моим телом. Чего тебе недостаёт?! — срываюсь.

— Ты же умная женщина, — Громов отвечает рыком на мою тираду.

И снова припадает к моим губам. На этот раз поцелуй жёсткий, подчиняющий. В нём нет и капли нежности.

Через минуту начинаю задыхаться от его напора, но не вырываюсь. Влад сам отрывается от меня, делает шаг назад, а потом и вовсе, уходит, бросив на ходу:

— Гуляй. Не буду тебе мешать.

И сейчас мне почти стыдно за своё поведение. Впервые мне кажется, что Громов умеет испытывать боль.

Бросив взгляд на его напряжённые плечи, закусываю припухшую губу.

Я долго брожу по берегу, захожу в воду почти по колено, любуюсь разноцветными рыбками и думаю, думаю, думаю. Прощения за своё поведение у Громова просить не собираюсь, но и нарываться на конфликт, наверное, не стоит.

В дом прихожу через несколько часов. Влада нигде нет, и я со вздохом облегчения поднимаюсь к себе. Служанка пытается оттащить меня на кухню, но я отмахиваюсь. Аппетит так и не появился. Просыпаюсь на закате. Быстро поднимаюсь и бегу вниз. Хочу посмотреть, как солнце садится в воду. Громова снова не нахожу, хотя и не сильно стараюсь. Беру на кухне небольшую корзинку с перекусом и возвращаюсь на пляж. Устраиваюсь возле большого камня, облокачиваясь на него спиной. Солёный ветер играет с волосами и ласкает кожу. Вокруг заливаются птицы. И тут я вижу, как на ногу заползает огромный паук. Идиллия разрушена. С воплем вскакиваю, пытаясь стряхнуть мерзость, а потом как одичавшая бегаю кругами, вопя и тряся конечностями. В себя прихожу, когда врезаюсь носом в мужскую грудь.

— Юля, что случилось? — с беспокойством спрашивает Влад.

— П-паук, — тыкаю в сторону камня и на всякий случай оглядываю себя ещё раз.

— Ты их тоже боишься? — в голосе мужчины веселье.

— Ужасно! — выдыхаю.

— У тебя слишком много страхов, — качает он головой, а потом неожиданно подхватывает на руки и относит ближе к воде.

На песке расстелено большое покрывало, куда Влад меня и сгружает.

— Я сейчас.

Он возвращается за моей корзинкой и присаживается рядом. Я всё ещё пытаюсь отдышаться.

Жду от Громова каких-нибудь действий, но он просто сидит рядом, положив локти на колени, и смотрит на оранжевую дорожку от заходящего солнца. Постепенно расслабляюсь.

Мы таскаем из корзинки бутерброды и фрукты и любуемся закатом. Никаких препирательств и войн.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — первая нарушаю тишину, делая шаг навстречу. Брови Влада удивлённо взлетают вверх, а голубые льдистые глаза недоверчиво впиваются в меня.

Глава 22

Владислав

Что же… сам напросился. Какое-то время молчу, собираясь с мыслями. Душу оголять совершенно не хочется, даже перед Юлей. Слишком долго я прятал всё внутри, отращивал броню и притворялся, что в моей жизни всегда был порядок.

Нет, когда-то маленький Влад плакал навзрыд, оставаясь в одиночестве в пугающей тёмной комнате с вечно пьяными орущими соседями за стеной. Мне было всего шесть лет, но и маме никто выбора не давал. Постперестроечное время не щадило людей. Выживали как могли.

Отец бросил нас, когда мне едва исполнился год, и с того момента ни разу не поинтересовался, не голодает ли его сын и жив ли он вообще. Мама выбивалась из сил на фабрике. Она брала дополнительные смены, чтобы мне было что есть. Платили мало, а работа была настолько тяжёлая, что даже некоторые мужики не выдерживали. Здоровье хрупкой женщины не железное. Через три года борьбы за выживание мама тяжело заболела — рак.

Помню, как она плакала, думая, что я уже сплю, и молилась только о том, чтобы подольше побыть со мной. На упрямстве мама продержалась ещё три года, а потом я остался в огромном мире один. Меня, конечно не отдали в детский дом — забрала бабушка по отцовской линии. Но я их ненавидел: и её, и батю своего. Пока мама болела, они ни разу не приехали, не помогли, не дали денег на лечение или на банальную еду. Помогали дальние родственники, которым написала родительница с криком отчаяния. Они пересылали небольшие суммы и коробки с деревенскими заготовками. Хватало, чтобы не помереть с голоду и на том спасибо.

Сидя возле маминой кровати и держа её руку, когда она проваливалась в болезненный бред, я выл и говорил, чтобы она потерпела, я вырасту, заработаю много денег и обязательно её вылечу.

— Глупо, — усмехаюсь в конце рассказа. — У мамы был рак груди. Это сейчас его научились лечить, и на ранних стадиях вообще почти стопроцентный успех. Да и диагностика сильно вперёд шагнула. А тогда… Но обещание своё, данное маме, я выполнил. А отец приезжал, когда мне двадцать пять стукнуло. Тоже рак. Я уже окончил институт и работал в одной крупной фирме, набираясь опыта. Зарплата была хорошая, но я не дал ему ни копейки, — стискиваю зубы.

Юлина рука ложится на плечо.

— Мне жаль, — тихо говорит девушка.

— У каждого в жизни свои испытания и уроки. Возможно, я не добился бы всего, не окажись в такой ситуации.

Молчим. Солнце погружается в воду, окрашивая небо оттенками оранжевого.

— Мне нужно уехать раньше, — произношу коротко.

— Когда вылетаем?

— Я лечу один.

Юля тут же убирает руку, и вся напрягается.

— Что это значит? У меня же работа! Отпуск через три дня заканчивается.