Ученик пекаря - Джонс Джулия - Страница 86

До ее слуха донесся какой-то слабый звук. Мелли насторожила уши и узнала топот скачущих лошадей. Опасность скрутила желудок узлом. Джек тоже проснулся, вскочил и начал совать какую-то еду в дерюжный мешок.

— Да брось ты все, — крикнула Мелли, — они совсем близко! — Она дергала дверь, но та не поддавалась. — Джек, помоги скорее! — Вдвоем они осилили дверь и протиснулись наружу.

Деревья бешено раскачивались под ветром, вихрем кружились опавшие листья, и дождь хлестал в лицо. Копыта гремели совсем рядом, и слышно было, что всадников много. Мелли схватила Джека за руку, и они бросились в лес.

Погоня приближалась, и треск ломаемого подлеска вселял страх в сердце Мелли. На этот раз им не удастся спрятаться. Джек изо всех сил тянул ее за собой, борясь с ветром, а тот свирепствовал, делая мучительно трудным каждый шаг.

Позади послышались крики: их заметили. Ветер сорвал с Мелли шаль и унес ее прочь. Но она не обращала внимания ни на мигом промокшее платье, ни на растрепавшиеся волосы. Только бы уйти от погони — она не вынесет, если ее схватят снова.

Мелли оглянулась и увидела всадников с копьями наперевес, а мрачное лицо Джека только усилило ее страх: этих людей послали не схватить беглецов, а убить — заколоть, словно диких зверей.

Стрела просвистела на палец от ее щеки, и Мелли остановилась в ужасе, но Джек снова поволок ее вперед. Она обомлела, увидев, что стрела вонзилась ему в плечо. Он не вскрикнул, но его лицо исказилось от боли. Всадники ринулись вперед. Беглецы из последних сил карабкались на скользкий от дождя пригорок. Мелли ощутила острую боль в руке и завопила — в ее предплечье тоже торчала стрела. Силы покинули ее, и она лишь усилием воли удержала себя от обморока. Кровь лилась ей на платье, и слезы жгли глаза. Джек, видя, что с ней происходит, внес ее на пригорок. Она приникла к нему, ища опоры, а он внезапно повернулся лицом к погоне.

Лицо его сделалось пепельным от боли и гнева. Стрелы свистели вокруг, и одна оцарапала Мелли ухо. Она вскинула руку, чтобы ощупать ранку, и почувствовала какое-то движение в воздухе. Время будто замедлило своей бег: ветер на миг утих, и лошади наемников попятились в страхе. Мерцающий воздух сгустился и сбил всадников наземь. Опавшие листья взвились с земли, молодые деревца вырвало с корнем, а с больших посыпались ветки.

Вихрь нес наемников назад. Одного ударило о ствол, и он сломал себе шею, другой проткнул себя своим же копьем. На третьего упада его лошадь; отчаянно барахтаясь на земле, животное снесло копытом череп всаднику. Мелли вцепилась в руку Джека — рука была холодная и твердая, как дерево. Мелли потянула его прочь, но не смогла сдвинуть с места. В испуге она затрясла его:

— Джек, пойдем скорей отсюда. — Ответа не было. Он стоял неподвижно, уставясь вперед, и лицо его блестело от пота. — Джек, прошу тебя, очнись! — Она тряхнула его что было сил, несмотря на боль в руке. Он повернулся к ней, и она испытала великое облегчение. — Пойдем, Джек, пойдем. — Он смотрел на нее пустым взглядом, как будто не узнавал ее. Мелли, торопливо увлекая его за собой, все же не утерпела и оглянулась: люди и кони лежали на земле мертвые или истекающие кровью. Один уползал прочь, волоча за собой неподвижную ногу. Ветер совершенно утих, только дождь лил не переставая. Мелли дрожала, не желая думать о случившемся и о том, почему убийственный вихрь не тронул их с Джеком.

Держа Джека за руку, она стала спускаться с ним вниз. Его куртка насквозь пропиталась кровью. Мелли решила идти к восточной дороге — им требовались помощь и пристанище, которых они не могли найти в лесу. Мелли сознавала, что это опасно, — но только там, на дороге, кто-то мог их спасти.

Тавалиск облачался в свой самый торжественный наряд. Изгнание им рыцарей встретило столь широкое одобрение, что город устроил шествие в его честь. Рорнцы обожали всяческие зрелища и ожидали от своих владык подобающей пышности в торжественные дни. Когда-то давно Весней, тогдашний первый министр, вышел к народу в простом сером платье, без всяких украшений и даже без шапки. Рорнцы восприняли это как смертельную обиду — ведь они-то вырядились в свои лучшие одежды. Министр своим будничным нарядом показал им, сколь мало ценит их мнение. Негодующая толпа стащила злосчастного Веснея с коня и забила насмерть.

Самое смешное заключалось в том, что Весней думал польстить горожанам, выказав себя человеком бережливым и дав понять, что он не тратит выплачиваемые ими налоги на никчемные безделушки. Тавалиск лучше понимал рорнцев. От своих вождей они требовали только одного: чтобы те блистали роскошью и великолепием, уделяя горожанам часть своего блеска. Рорн был богатейшим городом Обитаемых Земель, и народ желал, чтобы его правители олицетворяли собой это богатство.

Швея делала последние стежки, зашивая на архиепископе камзол ярко-желтого шелка, а Тавалиск тем временем заглядывал ей за вырез. Тут в дверь постучали, и вошел Гамил.

— А, Гамил! Я как раз думал, когда же ты принесешь крошку Коми навестить меня. — Тавалиск недавно завел себе кошку. Это коварное существо занимало его целиком, поэтому собачку он отдал Гамилу — у архиепископа хватало в сердце места лишь на одного любимца. Но он сильно подозревал, что секретарь либо убил собачку, либо выбросил ее на улицу, и виноватый вид Гамила только усугубил подозрение.

— Я принесу его, как только он поправится, ваше преосвященство, — он прихворнул.

— Непременно, Гамил, — я тебе напомню об этом через несколько дней. Мне отрадно думать, что мой милый Коми обрел хозяина, который так хорошо о нем заботится. Не так туго, девушка! Я не хочу походить на колбасу, которая вот-вот лопнет. После шествия будет пир, надо и для него оставить место. Ну, Гамил, какие новости ты принес мне сегодня?

— Весть о том, что вы изгнали рыцарей, дошла до Марльса.

— И как же сей злополучный город воспринял эту весть?

— Народ вышел на улицы, ваше преосвященство, требуя от своих властей последовать вашему примеру. Марльс тоже не питает любви к рыцарям Вальдиса.

— Превосходно, Гамил. И неудивительно — уже давно поговаривают, что это рыцари занесли в Марльс чуму.

— Ваше преосвященство проявили большую предусмотрительность, распространив этот слух.

— Это разумнее всего — натравить своих соперников друг на друга. Я бы сам с большим удовольствием посеял в Марльсе чуму, если б мог.

— На этой неделе я ожидаю известий из Тулея. Ваш эдикт должен уже дойти и до них.

— Да, мне всего интереснее, как воспримет указ Тулей. У них с рыцарством давние связи. Но Тулей, как почти все города в наше время, живет в страхе: он боится вторжения, боится чумы, боится лишиться доходов. Я буду пристально следить за Тулеем. — Тавалиск подвинулся на шаг, чтобы взять кисть винограда, наступив при этом на руку швее, подрубавшей теперь его плащ. — Раз уж у нас зашла речь о славном городе рыбаков — что слышно о нашем рыцаре?

— Несколько дней назад, ваше преосвященство, он был замечен на подходе к городу — он шел вместе с мальчиком, который раньше следовал за ним.

Архиепископ полюбовался собою в зеркале.

— Его девка все еще у нас?

— Да, ваше преосвященство. Но позвольте почтительно заметить вам, что рыцарь не скоро вернется в Рорн.

— Ах, Гамил, у тебя удручающе короткая память. Минуту назад ты восхвалял мою предусмотрительность. Я буду держать эту девку сколько потребуется: месяцы и годы. Я знаю, что в конечном счете она нам пригодится, — а Рорн уж как-нибудь обойдется без одной из своих шлюх.

— Если это все, я попрошу вашего позволения удалиться, ваше преосвященство. Мне тоже надо подготовиться к шествию.

— Я бы на твоем месте не трудился переодеваться, Гамил. Коричневый цвет тебе очень к лицу.

Таул проснулся от криков на улице. Он протер глаза и подошел к окну поглядеть, в чем дело. На улице толпился народ, выкрикивая что-то и размахивая флагами. Таул похолодел, разобрав эти крики: