Вулканы, любовь и прочие бедствия - Бьёрнсдоттир Сигридур Хагалин - Страница 41

На что мне рассчитывать, когда муж узнает, что нашему браку конец? Он придет в ярость и выгонит меня из дома или я столкнусь с холодной стеной молчания? Он потеряет самообладание, расплачется, распустит руки? Я никого в целом свете не знаю лучше, у нас с ним больше двадцати лет все было общее: жизнь, постель, разговоры, и все равно не представляю, как он отреагирует на мою измену. Элисабет за меня волнуется, предлагает мне для ночлега свой диван на случай, если он прогонит меня.

— Подожду тебя в машине так, буду держаться на расстоянии голоса, когда ты будешь ему признаваться.

Я мотаю головой.

— Для верности, — уточняет она.

— Он не агрессор. Он хороший человек, которому скоро сообщат плохую новость; он стерпит.

И все же я оказалась абсолютно не готова к его реакции в решающий момент: для него это удар, он ведет себя так, словно я подняла на него руку, а не просто сказала: «Я влюблена в другого. Не знаю, могу ли дальше быть твоей женой».

Он останавливается, не смотрит на меня — по крайней мере, сразу, застывает на месте и рассматривает камешки под ногами, затем медленно опускается на корточки, обхватывает руками ноги, прячет лицо между колен, скатывает свое длинное худощавое тело в шар, словно защищаясь от взрывной волны. Дыхание поверхностное, судорожное, и когда он поднимает глаза на меня, его лицо искажено от боли. Он ничего не говорит — только смотрит и дышит, тяжко всхлипывая, глаза сухие, в них мольба.

— Мне очень жаль, что так вышло, — произношу я и слышу, что он плачет. В темноте вокруг нас удивительно тихо, морось сгущается и превращается в дождь — мокрое темно-синее небо вздымается сводом над нами; вокруг безветрие и тишь. Вереск замер в ожидании, весь мир затаил дыхание, а затем полярная гагарка начинает плакаться, над озером разносится печальный зов: «Где ты, любимая?»

Муж молчит, а я пытаюсь выстроить лихорадочные мысли в связные предложения:

— Я даже не могу попросить у тебя прощения. Мой поступок непростителен. Ты этого не заслужил, ты был мне хорошим мужем.

— Анна, — тихо произносит он. — Анна моя любимая!

И все. Он медленно встает, выпрямляет ноги и спину и идет по тропинке прочь от дома, в мокрый от дождя лес, медленно и скованно, словно заново учится ходить. Я бегу за ним, ноги, как ни странно, плохо меня слушаются.

— Кристинн, — с плачем кричу я ему вслед. — Не уходи! Что мне делать?

Он мотает головой, не оборачивается. Не останавливается.

— Ты не хочешь со мной поговорить? Не хочешь узнать, кто он?

— Тоумас Адлер, — едва слышно отвечает муж. — Я знаю, кто он.

— Так ты знал? Все это время, и ничего не сказал?

Он оборачивается, тонкие брови нахмурены, капли дождя стекают по бледному лицу.

— Думаю, все время знал обо всем, с тех самых пор, как впервые увидел вас вместе. И когда ты с ним танцевала. Никогда раньше ты не была такой, совсем другая женщина.

Он наклоняет голову, словно шея больше ее не держит, глаза потемнели от горя:

— Вы спали вместе?

— Да.

— Сколько раз?

— Не знаю.

— А примерно?

— Раз десять, может, двенадцать.

— Когда началась ваша связь?

— В конце июня. Еще до Крисувикского извержения.

— И где у вас были свидания?

— У него дома. И у меня на работе.

— У тебя в кабинете? Значит, все твои сослуживцы в курсе?

— Не знаю. Наверное, только некоторые.

— Кто?

— Элисабет. Йоуханнес Рурикссон. Не знаю.

— А почему ты рассказываешь мне об этом сейчас?

— Мне Элисабет велела. Пока ты не услышал это от кого-нибудь другого.

Ответы сами вылетают у меня изо рта, хотя в груди тесно и тяжело дышать. Мы стоим друг напротив друга и смотрим в глаза, он допрашивает меня, а я отвечаю на вопросы: прокурор и обвиняемый, жертва и преступник. Каждый его вопрос — удар, каждый мой ответ глубоко ранит его.

— Он любовник лучше, чем я?

— Кристинн, дорогой, не надо!

Муж опускает глаза и смотрит на носки своих альпинистских ботинок, его руки висят как плети. Он вдруг становится таким седым и сгорбленным, словно эти последние мгновения продолжались десятилетия, мои ответы на его вопросы сократили его жизнь на полвека. Дождь падает вокруг нас серыми занавесами, а потом впитывается в темную лесную подстилку и жухлую траву на обочине, собирается крошечными лужицами в складках наших курток, на камешках у нас под ногами.

— Я это давно понял, — говорит он. — Как же объяснить получше? Изменился твой запах, что ли, и звучание голоса. Ты стала веселее, но при этом была как будто не совсем здесь. Словно бы настоящее тепло и вес исчезли, а осталась только парадная версия тебя. По-моему, это называется симулякр. И конечно, мне не хотелось с таким согласиться. Я надеялся в глубине души, что, если притворюсь, будто ничего не вижу, оно само собой пройдет и ты вернешься ко мне, и все будет как раньше.

Его голос становится громче.

— А пока я ждал и надеялся, ты меня обманула, вы трахались как кролики и смеялись надо мной. Смеялись и издевались над моей невинной и верной любовью! Ты мне врала, изменяла, держала меня за идиота. А ведь ты моя жена! Моя лучшая подруга, спутница, самое лучшее и настоящее в моей жизни! И ты все испортила, разрушила, растоптала грязными башмаками! Что мне на это ответить, Анна? Что мне теперь делать?

Он плачет, я тоже плачу и говорю:

— Прости, прости меня, я не хотела так тебя ранить. Я не хотела, чтобы это все происходило, но пути назад уже не было.

— И что же ты собиралась сделать? Что будет сейчас?

— Не знаю. Если хочешь, я уйду.

— Нет, пожалуйста, не уходи!

Он закрывает лицо руками, думает, думает, затем тяжело вздыхает и поднимает глаза, смотрит на меня — испуганно и решительно:

— Нам нужно время. Надо быть разумными, все продумать, наметить дальнейшие действия. Нельзя ничего делать очертя голову, принимать поспешные решения. Ведь на кону так много всего: наш брак, дети, семья. Нам необходимо все как следует обмозговать.

Он подходит ко мне, обнимает за плечи, всматривается в глаза:

— У нас двадцать лет был счастливый красивый брак. Я не позволю тебе разрушить его в одночасье, таким гадким образом. Нам нужно хотя бы обсудить, какие у нас есть преимущества, есть ли вообще возможность спасти наш брак. Ты совершила страшную ошибку, причинила большой ущерб, но, может, его возможно возместить. Может, мы сумеем все исправить.

— Ты так считаешь?

— Не знаю. Но не попробовать было бы неразумно. Ты согласна?

И конечно, мне следовало бы сказать: «Нет, милый Кристинн, по-моему, это безнадежно, я тебя разлюбила. Ты мне бесконечно симпатичен как человек. Мне бесконечно обидно причинять тебе такую боль, так расставаться с тобой, но в данной ситуации это единственное верное решение, я это просто знаю, об этом вопиет каждая клеточка, каждое нервное окончание во мне». Но я этого не говорю, потому что слишком рада оказаться в этих теплых знакомых объятиях и воображать, что еще могу вернуться назад; вдруг все еще может стать почти таким, как раньше: безопасным, уютным и предсказуемым, что я сумею разлюбить Тоумаса и снова быть прежней Анной, женой Кристинна Фьялара Эрварссона. Или только трусость заставляет меня сказать:

— Да, я согласна. Не попробовать было бы неразумно.

Он смотрит на меня, грустный, сердитый и радостный одновременно. Несмотря ни на что, он вновь оказался в своей старой роли: утешать меня, спасать от самой себя, прибираться за мной.

Пояснительная статья IX

Лебеди прилетают с юга

Типичный вулкан в Исландии — длинная вулканическая трещина, которая обычно не извергается повторно, а новые трещины открываются повсюду на большой, но ограниченной территории. Это необходимо учитывать при анализе влияния вулканической активности в нашей стране. Паутль Имсланд. Опасность извержений. Вулканические катастрофы