Тридцатник, и только - Джуэлл Лайза - Страница 60

Они пересекли проспект Торриано. Теперь Дилайла щебетала про ужасные пригороды: прежде она никогда их толком не видела, потому что сразу из центрального Лондона перебралась в настоящую глухомань, и только теперь поняла, в какой тоске живет большая часть населения — эти терракотовые домики со смешными крылечками, и по две машины в каждом дворе, и каменный орнамент в центре каждого сада, и главные улицы, неотличимые друг от друга с обязательными «Некст», и «Робертом Дайасом», и лишенным столичного блеска филиалами «Маркса и Спенсера», где выбор товаров совсем не тот, что в Лондоне. Лично она, Дилайла, предпочла бы ютиться в неотапливаемой конуре в Майл-энде, чем прозябать в пригородной тоске, расчерченной по линейке.

Пока они шли быстрым шагом по Кавершем-роуд, Дилайла поделилась с Дигом своими соображениями о любовных увлечениях Гвинет Пэлтроу, которая, похоже, превращается во вторую Джулию Робертс: постоянно влюбляется не в того, кого надо, тщетно пытаясь отыскать что-нибудь стоящее в этом голивудском дерьме, и страдает от неуверенности в себе и других, и если она не возьмется на ум, то останется одна навсегда.

Не удивительно, что Диг рассеянно смотрел по сторонам. Его взгляд привлекла пара на противоположной стороне улицы.

Мужчина в мокром плаще, ничем не выдающейся наружности, дурно подстриженный, и невысокая женщина с более чем избыточным весом. Вдвоем они производили впечатление завершенности, и когда женщина приподнялась на цыпочки и поцеловала мужчину в затылок — нежно, не торопясь и не смущаясь, — Диг испытал прилив грусти. Этот поцелуй показался ему самым интимным поступком, какой только можно вообразить, более интимным, чем секс. Затылок, подумал он, вот — эпицентр человеческой близости.

Диг не мог припомнить, когда он был настолько близок с кем-нибудь, чтобы у него возникло желание целовать затылок.

Последний человек, по отношению к которому он испытывал подобные желания, была Надин, и случилось это двенадцать лет назад. Двенадцать лет! Волосы на руках Дина встали дыбом: как же давно это было! Сейчас ему тридцать, и ни о какой душевной близости в его жизни и речи нет. Он припомнил беседу с Надин об их катастрофических любовных делах (казалось, этот разговор происходил по крайней мере полгода назад), тогда они все свели к шутке и заключили дурацкое пари. Тогда тема казалась смешной: и отношения Дига с женщинами длятся не более двух недель; и то, что его сексуальные предпочтения все ближе и ближе подводят его к статье уголовного кодекса о совращении малолетних; и то, что с тех пор, как ему в восемнадцать лет дважды разбили сердце, он способен любить женщин либо исключительно платонически, либо сугубо плотски. Тогда это казалось смешным, но теперь, бредя с Дилайлой по Кавершем-роуд, глядя на слегка располневшее воплощение любви на другой стороне улицы, Диг испытал глубочайшее разочарование.

Он пристально посмотрел на Дилайлу, анализируя свою реакцию — теперь, когда он точно знал, что не любит ее. Что ж, реакция была однозначной и отменно быстрой: чистейшее, ничем не омраченное желание расстегнуть на ней все пуговицы, застежки и молнии и наблюдать, как падают ниц одежды, являя на свет божий ослепительное великолепие нижнего белья. Но такова была непосредственная реакция Дига на любую красивую женщину. Он ничего не мог поделать с этой чертой своего характера. Ему всегда хотелось раздеть красивую женщину. Таким уж он уродился.

Но испытывает ли он нежность к Дилайле? Чувствует ли себя связанным с ней? Хочет ли он поцеловать ее в затылок прямо на улице? Интересный вопрос.

Следуя за неумолкавшей ни на минуту Дилайлой, он смотрел на ее узкую спину, покачивающиеся бедра, блестящие золотистые волосы и понимал, что она чужая, абсолютно чужая, и ему определенно не хочется целовать ее в затылок.

Дилайла чирикала без остановки: о фильме, про который Диг никогда не слышал и который только-только вышел на экраны Лондона, а в Штатах за восемь недель сделал рекордные сборы, что само по себе поразительно, ибо фильм сняла совсем молодая девушка… Диг догадывался, что речи Дилайлы не нуждаются в каком-либо внятном отклике, и потому спокойно предавался размышлениям, не опасаясь, что его призовут к ответу.

Пока они добирались до ресторана, Диг невольно заглядывался на пары, наблюдал, как они общаются друг с другом, расшифровывал язык их жестов, оценивал относительную привлекательность внутри пары. А как они с Дилайлой смотрятся со стороны, подумал он? Наверное, глядя на них люди думают: какая она высокая, а он… не очень высокий. Но можно ли их принять за солидную пару со стажем, прожившую вместе года два, или же они производят впечатление мужчины и женщины, впервые назначивших другу другу свидание? Сумеет ли кто-нибудь угадать, глядя на них, что они были любовниками в ранней молодости, а теперь случайно встретились и делят маленькую квартирку с невыносимым псом, названным в его честь? Догадается ли кто-нибудь, что сейчас он смотрит на Дилайлу и не понимает, откуда она взялась, и догадается ли, что когда-то он был полностью поглощен этой женщиной, превратившейся ныне в шкатулку с секретами, беседовать с которой о мало-мальски серьезных вещах все рано что шагать по колено в песке?

У Дига выдалась странная неделя, неделя перемен и метаморфоз. Впервые, с тех пор как ему исполнилось двадцать, Диг всерьез задумался о будущем. Его неправильно понятая и безуспешная попытка завязать любовные отношения вчера вечером была лишь верхушкой айсберга — бросив взгляд на золотистую голову своей спутницы, Диг осознал, что даже, если он не влюблен в Дилайлу, ему тем не менее хочется кого-нибудь любить. Кого угодно. Он созрел. Абсолютно.

Глава тридцать седьмая

Арчад приветствовал Дига в «Бенгальском улане» с теплотой и искренним удивлением.

— Рано вы сегодня, — шутливо заметил он, посмотрев на часы, и Диг подумал: «Верно, я никогда не приходил сюда до одиннадцати и трезвым, и никогда не обменивался с Арчадом ни единым словом, которое не было бы насквозь пропитано алкоголем».

Диг с изумлением обнаружил, что жизнь в ресторане бурлит. Он встревожился, обнаружив свое любимое заведение, заполненным хорошо одетыми, трезвыми и тихими посетителями — словно вдруг узнал, что его лучший друг в свободное время поет народные песни.

Арчад усадил их за столик в глубине зала и, выдав каждому меню, попятился, восхищенно улыбаясь Дилайле. Дигу же почудилось, что он уже все это где-то видел: они с Дилайлой вдвоем, в Эксмаут Маркете, во вторник вечером… Неужто с тех пор прошло всего пять дней? Неужто пять дней назад он был увлечен ею и безумно радовался возможности посидеть в ресторане с Дилайлой Лилли, любовью всей его жизни, неужели надеялся, что она останется в Лондоне, надеялся на… А на что, собственно, он надеялся? На случай, который позволит ему влюбиться в нее, на перемены.

Теперь сомнений не оставалось: перемены произошли, хотя и не такие, какие он воображал. Эту неделю можно было бы озаглавить «Впервые». Он впервые вымыл машину, впервые в субботу поднялся еще до девяти, впервые прибыл в «Улан» до одиннадцати. Кроме того, он пригласил девушку поужинать, вышел на люди в йоркширским терьером под мышкой, побывал в Уолтоне-на-Темзе, а его строгая очередность пользования полотенцами полетела ко всем чертям, и ему уже было без разницы, каким полотенцем он вытирается, — вторничным или четверговым, не говоря уж о том, красное оно, зеленое или черное, сухое, влажное или грязное.

Но самое главное, Диг чувствовал себя раскрепощенным, из него словно затычку вынули. Он чувствовал себя живым и свободным. Дилайла все изменила. Он был готов любить.

Оторвавшись от меню, Диг обвел цепким взглядом ресторан в поисках потенциальных возлюбленных. Привлекательных женщин хватало. Следует отметить, что «женщина» было поисковым словом, «девушка» не годилась. Но все кандидатки сидели за столиками на двоих, улыбались осанистым самодовольным мужчинам, явно белее смекалистым, чем он сам: они раньше него сообразили, зачем им вся эта любовь и опередили его. Мир, напомнил себе Диг, кишит парами. Это общеизвестный факт, над которым они с Надин обожали подшучивать. Они называли свои знакомые пары «мы-шки». Мы с Тимом. Мы с Анджелой. Мы с Робби.