Рябиновая невеста - Зелинская Ляна - Страница 2

− Т−с−с−с! — Олинн приложила палец к губам, продолжая слушать окружающие звуки.

Тихо-то как…

Но ворон смотрел на Олинн и ждал.

− Ну? Чего уставился? — пробормотала она, глядя на любопытствующую птицу. — Иду я. Иду. Мог бы и подсказать, что там!

Она махнула рукой Торвальду, указывая сначала на ворона, потом на кусты, спрыгнула с лошади и, положив руку на рукоять кинжала, двинулась осторожно к зарослям, бесшумно ступая на опад мягкими полусапожками из тонкой оленьей кожи. Торвальд тоже спешился, вытащил из-за пояса топор, и аккуратно отодвинув палкой молодые побеги жимолости, что успели нарасти за лето, шагнул вперёд.

Мало ли… Может, там уж выполз погреться на камень? Болотные ужи, они хоть и нечастые гости здесь, но иной раз попадаются.

Но в зарослях оказался вовсе не уж.

В зарослях, прямо на земле, на толстой подстилке из старой лиственничной хвои, лежал человек.

− Ох! Луноликая! — прошептала Олинн, цепляясь пальцами за ветви. — Кто это, как думаешь?

− О, Нидхёгг[4]! — воскликнул Торвальд, сплюнув, и ткнул мужчину в колено носком сапога. — Чего тут думать! Ясное же дело, что это святоша клятый! Эй, чего разлёгся тут?!

− Он хоть живой? — с тревогой спросила Олинн.

При их появлении мужчина даже не пошевелился.

− Да какая разница! Хоть бы и подох! — буркнул Торвальд, отпуская ветви.

Олинн осторожно подошла, остановилась и замерла, разглядывая мужчину, лежащего навзничь, раскинув руки в стороны.

Первое, что бросилось в глаза − огромные ступни, обутые в разбитые старые башмаки. Мужчине они были явно малы, и от ходьбы пятки стоптали задник на добрых два пальца, так, что истертая кожа дряхлой обувки разошлась по швам, обнажив серые зубы дратвы. Из башмаков торчали голые щиколотки, измазанные подсохшей грязью, а чуть выше начинался махристый край линялых и таких же грязных штанов. Верхнюю часть тела прикрывала выцветшая коричневая ряса, такая ветхая, что сквозь прорехи местами проглядывало тело. А плечи мужчины прикрывал кожушок − безрукавка, явно с чужого плеча. Рясу перехватывал толстый пеньковый пояс с привязанным к нему мешочком для сбора милостыни. И видно было, что подавали ему редко.

− Монах? — удивлённо пробормотала Олинн, подходя чуть ближе. — Чудеса твои, Луноликая! Как он сюда попал?

− Я же говорю, клятый святоша! Занесла же нелёгкая! — Торвальд снова ткнул мужчину носком сапога, теперь в уже в бок. — Видать, недавно помер.

Монах? Здесь? На болотах Эль? Вот уж диво дивное, ничего не скажешь! И как только божьего слугу занесло на эту ведьминскую тропку?

От бесцеремонного пинка Торвальда, мужчина даже не шелохнулся. Он лежал ногами к тропинке, а его голова и плечи скрывались в зарослях багульника. И если и можно было поначалу подумать, что мужчина прилёг тут отдохнуть на солнышке, перебрав эля, то, присмотревшись поближе, Олинн увидела, что его ряса на груди вся побурела от засохшей крови.

И, перехватив палку у Торвальда, Олинн отодвинула ветви над головой монаха. Сразу стало понятно, почему он лежит тут в беспамятстве. Спутанные чёрные волосы и борода мужчины тоже пропитались кровью, по его щеке от виска вниз шла глубокая рваная рана, будто мечом прошлись или топором, а может, и того хуже, чем-то с зубьями. А может даже когтями…

И, кажется, монах уже перестал дышать.

− Надо ему помочь… — пробормотала Олинн, отбрасывая палку и наклоняясь к мужчине.

− Чем помочь-то? Разве что столкнуть в болото. И то будет милость, чтобы вороньё его не расклевало.

− В болото? Торвальд! Как ты можешь! Он, может, жив ещё! — воскликнула Олинн, разглядывая раненого.

− Ну, так и быстрее подохнет, − ответил Торвальд невозмутимо, но когда Олинн присела рядом с мужчиной, собираясь проверить, жив ли он, то воскликнул, перехватывая топор поудобнее: − Эй, эй! Пичужка! Не трогай его!

− Да что он сделает-то? Он же не дышит почти!

Монах не может быть опасным. Всё-таки божий человек. Божьи люди никого в Олруде не трогали.

Хотя теперь, когда она рассмотрела его вблизи, он показался ей поистине огромным. Торвальд-то не маленький, больше него во всей крепости лишь кузнец Ликор, да только этот монах будет побольше даже замкового кузнеца. А уж рядом с ней он, наверное, покажется и вовсе великаном!

Олинн придвинулась ближе, опустилась на колено и осторожно приложила ладонь к шее мужчины.

− Он жив! — воскликнула почему-то полушёпотом, услышав под кожей слабое биение сердца.

Глянула вверх и увидела на камне чуть выше по склону следы крови.

Может, мужчина оступился и упал вниз с каменной гряды? Вот голову и расшиб. Да только что он здесь вообще забыл? И как попал на эту тропку?

С тех пор, как сюда, на Великие болота Эль, через Перешеек пришла война, южан тут не жалуют. А уж божьих людей и вовсе.

Олинн вскочила.

И что с ним теперь делать?

Если решать умом, то Торвальд прав — бросить его здесь. Божьи люди — враги, и в болоте ему самое место.

Но если решать сердцем… Оставят его здесь — он, ясное дело, умрёт. Но ведь теперь, когда они его нашли, получается, что Олинн стала его аэсмэ[5] − ответственной за судьбу. Бросит его умирать, а потом в Небесных чертогах ей это припомнится. Ведь бросить умирающего — всё равно, что самой убить. А убить не в бою — значит обречь на вечные скитания в холоде Тёмных долин, и не ей решать, заслужил ли он это.

− Жив, да толку-то? — пожал плечами Торвальд, снова трогая монаха носком сапога. — Видать, всё равно недолго ему осталось.

− Надо отвезти его в замок.

— В замок? — недоверчиво переспросил Торвальд. — Ну, это нужна телега, а она сюда не пройдёт. Да и помрёт он по дороге, только возня почём зря и выйдет.

— Или нет, в замок не надо! Лучше в избушку к Тильде! Мы недалеко ещё отъехали. Она его и вылечит, — Олинн вскочила и отряхнула руки.

− Это ещё зачем? Пусть бы тут и подох, − буркнул Торвальд. — Зачем нам его тащить да спасать?

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

− А затем. Видишь его? Это — Хравн[6], − Олинн указала на ворона, который всё ещё сидел на ветке. — Это он привел нас к нему. Он указала на это место.

Торвальд посмотрел на птицу, и ворон каркнул напоследок, словно напутствуя, взмахнул крыльями и, тяжело взлетев с ветки, исчез за деревьями.

− О, Нидхёгг! — Торвальд в сердцах сплюнул. — Повезло же, а?! Ещё бы я святошу не спасал!

Но Хравн — священный ворон. И раз уж он привёл их сюда, видать, на то воля Луноликой Моор−Бар[7]. А с божественной волей не поспоришь.

Олинн оглянулась. И как им отвезти раненого в избушку? Такого огромного им даже вдвоём с Торвальдом на лошадь не затащить! А Тильда им в этом деле не помощник, старая она. И к тому же, проводив их, ушла на болота, на дальний край на Голубой порог. Конец лета — самое время собирать кровавый мох, который только там и растёт, и вернётся она дня через три. А так бы позвать её сюда! Вёльва бы помогла.

Но поскольку до её избушки было рукой подать, Олинн, не раздумывая, вскочила на лошадь. Хочешь не хочешь, а придётся монаха спасти.

В том, чтобы помогать другим, в этом Олинн вся была в мать. Так однажды сказал отец, что она сильно на неё похожа. И хотя Олинн её совсем не знала, но догадаться было несложно, потому что не было в ней ничего от сурового белокурого великана — ярла Римонда. Да и мачеха часто в сердцах восклицала, когда была зла: «Что смотришь на меня? Видеть тебя не могу! Глаза у тебя, что болото! Тьфу! Ведьмовские! Сгинула бы ты!»

Глаза у Олинн, и правда, сразу не поймёшь, не то серые с прозеленью, не то зелёные с желтизной и карим крапом, а иной раз кажется, что в них, как в ониксовом камне, всего понемногу, особенно когда посмотришь на них в солнечный день. И волосы ей достались тёмные: каштановые с рыжиной. Ну что поделать, красавицей в Олруде она никогда не считалась. Не златокудрая и голубоглазая, как её единокровная сестра Фэда. А на севере темноволосых не любят.