Переселение. Том 1 - Црнянский Милош - Страница 55

— Всегда приятно побыть на весеннем воздухе, — разглагольствовал ом. — Весенний ветерок так ласков. А солнце нас, людей, так славно греет, так славно греет! Заключенные, — продолжал он, — кажутся мне несколько бледными, нечесаными, грязными, небрежно одетыми и ненадушенными. Это нехорошо. Офицер обязан быть аккуратен, а его одежда должна быть выглажена даже на гауптвахте. Уж не играли ли вы у себя в камере в звонаря?

Последние слова вызвали громоподобный хохот писарей и офицеров свиты, ибо в них содержался намек на весьма непристойную игру, которая была в ходу среди сидевших на гауптвахте офицеров.

Улыбались и заключенные. Только Энгельсгофен окинул обер-кригскомиссара презрительным взглядом и плюнул.

Тем временем грек расхаживал перед Исаковичами, точно маятник, и читал им наставления. Сейчас-де он хотел их только повидать и услышать из их собственных уст, правда ли, что они собственноручно внесли свои фамилии в список Шевича, или, быть может, это сделал за них кто-нибудь другой, скажем, родичи. Ему, мол, этот список в Вене разыскать не удалось, и потому нет никаких прямых доказательств их вины. Ему известно, что русскому генералу дано было соизволение императрицы вербовать офицеров, уже получивших отставку, но отнюдь не заманивать на скользкий путь переселения порядочных и добрых людей. Он верит: после того, что они видели и слышали, им уже не придет в голову просить отставку. И потому он сейчас прочитает: «Eines an dem Herrn General Feldmarschall-Leutnant Freyherrn von Engelshofen erlassenes Rescript»[8], а вслед за тем им следует, безо всяких разговоров, отправиться по домам и готовиться к переводу в регулярные полки.

На какую-то минуту Гарсули умолк и поднес к самому носу лорнет. Исаковичи молчали.

Впереди сидел майор Юрат Исакович, за ним — лейтенант первого класса Петр Исакович, еще дальше — майор Трифун Исакович и, наконец, — капитан первого класса, его благородие Павел Исакович-Влкович. В актах гофкригсрата особо подчеркивалось, что капитан усыновлен Вуком Исаковичем. Усыновленный Павел был, так сказать, вдвойне Исакович, и потому, если это возможно, его следовало помиловать.

Какое-то время Гарсули молча мерил офицеров испытующим взглядом, потом остановился перед ними и, глядя им прямо в глаза, снова заговорил, размахивая зажатым в руке рескриптом из Вены.

— Вам известно, что переселившиеся сюда шесть лет тому назад из Турции расцияне были разделены на три военных округа: Сегединский, Арадский и Петроварадинский. Вам известно, что сербы в этих округах занимают сорок пять укрепленных городов. Известна вам и участь дворцового провизора Иосифа Йоанновича, который переписывался с прибывшим из России князем Кантакузеном. Зарубите же это себе на носу. Три года тому назад вам было объявлено, что ландмилицейские сербские полки будут расформированы, а все офицеры — распределены по регулярным полкам империи. Так и будет, ибо того требуют высшие интересы государства австрийского. И потому вам придется переехать во вновь назначенные для вас военные округа. Вам было дано достаточно времени, целых три года, чтобы распродать свои дома и земли. Все прочие расцияне будут находиться в ведении камерального управления Венгрии. И чего вам еще надо? — заорал он вдруг таким страшным голосом, тут же перешедшим в дикий визг, так грозно вращая при этом глазами, что братья невольно испугались. Среди воцарившейся гробовой тишины обер-кригскомиссар приказал им встать, потом развернул рескрипт и принялся читать.

В рескрипте из Вены черным по белому стояло, что согласно приказу, данному коменданту Осека графу Гайсруку, переводятся:

Потом, словно желая их предостеречь, Гарсули снова завопил:

— Ex Consilio Bellico!

Вытаращив глаза, он еще раз медленно прошелся перед офицерами и, уверенный в том, что никто из них не посмеет и пикнуть, сказал, что сейчас они могут идти по домам.

Сперва он прошел мимо младшего из двоюродных братьев, самого низкого и толстого, майора Юрата Исаковича. Точно племенной общинный боров, тот просто лопался от мяса и жира. И был так затянут, так разгорячен, что не мог дышать и только негромко всхрапывал. Однако даже и таким Юрат выглядел настоящим юнаком. И был красив, как цыган.

Юрат стоял по стойке «смирно» перед приезжим венецианцем, красный как рак, прижав саблю к бедру. Оскалив белые, точно жемчуг, зубы, он, казалось, восхищался этим страшным человеком. Майор выдвинулся на службе, владел немецким языком, и потому братья поручили ему, если понадобится, говорить от их имени. Однако он стоял, не пикнув, словно воды в рот набрал. Юрат понимал, что братья ждут его ответа, но только пробормотал:

— Тот мне брат, кто моему добру рад! — И ни слова больше.

Лейтенант Петр Исакович, красивый человек лет тридцати, самый богатый в семье, благодаря приданому жены, и потому, видимо, самый гордый, стоял перед Гарсули стройный, как ель. (Имя Гарсули некоторые из офицеров произносили: «Гарчула», а тот сердито поправлял: «Гарсули, Гарсули».) Петр стоял в шеренге как вкопанный, положив руку на эфес сабли, и на его нежном, как майская роза, лице медленно проступала бледность. Рука его на эфесе была тоже как восковая. Только ноздри оставались розовыми. Обуреваемый гневом, он тяжело дышал. Казалось, он что-то хочет сказать. Но когда грек прошел мимо, Петр только усмехнулся и пробормотал, обращаясь к Юрату, так тихо, что Гарсули при всем желании не мог его услышать:

— Неужто этот шокац[9] заткнул тебе глотку, мать его так?! — И лениво переступил с ноги на ногу.

Трифун, самый старший и самый бедный из братьев, был головастый, косматый человек, небрежный к своей наружности и к своему костюму. Гарсули знал, что майор Трифун Исакович получил несколько ранений, однако вместо сочувствия у грека возникло желание его помучить. Этакий недотепа еще смеет протестовать!

Трифун стоял понурившись, с кривой турецкой саблей в руке, большеголовый, усатый, чуть ощерив свои длинные лошадиные зубы. Отец шестерых детей, он устал от жизни и постоянно преследовавших его неудач. С рыжиной в волосах, с высоким лбом и огромным, как лошадиный храп, носом, Трифун был из тех людей, которых сторонятся, поскольку их внешность находится в полном несоответствии с их добрым сердцем. И Гарсули, струсив, молча прошел мимо. Особенно напугали его большие серые, водянистые глаза Трифуна.

Дольше всего Гарсули задержался перед капитаном Павлом Исаковичем. Самый высокий из братьев, тот был на целую голову выше Юрата: долговязый, чуть кривоногий, с отливающими червонным золотом волосами, он даже не потрудился, согласно военному уставу, стать смирно. Видимо, от растерянности или от жары, Павел снял свою офицерскую треуголку. И весь он, с тонким орлиным носом, темно-синими глазами и мягкой, приятной улыбкой красиво очерченных губ, показался Гарсули каким-то необычным, и грек удивленно уставился на капитана.

А тот, высокий, голенастый, стоял перед ним легко и непринужденно, а когда обер-кригскомиссар подошел к нему ближе, погладил себе ус.

«Какой красавец», — подумал Гарсули.

И как раз в ту минуту, когда он решил, что все уже кончено, Павел Исакович на отличном немецком языке объявил: ему-де неизвестно, как поступят его братья, но сам он вовсе не собирается отказываться от своего намерения и твердо решил покинуть Австрию. К тому же он уже не австрийский офицер, а капитан ее величества императрицы Елисаветы Петровны, и задерживают его здесь против права и вопреки закону. Ему было сказано, что его отпускают со службы и он может ехать, куда пожелает, он — в отставке и никакой вины за ним нет. Его имя внесено в список генерала Шевича, и список этот увезен в Россию. А здесь никто не вправе его переводить, да еще в пехоту. Из кавалерии в пехоту! Какой кавалерист согласится перейти в пехоту? Не может быть и никогда не будет такого, пока солнце и месяц светят на небе. Не делают пехотинца из кавалериста! Где это видано?