Святая Русь (Энциклопедический словарь русской цивилизации) - Платонов Олег Анатольевич - Страница 178

Набор оттенков и местных особенностей предстает перед нами из источников в оценке греховности работы в воскресные и праздничные дни. Наиболее распространенным отклонением было следующее: не выполняя в эти дни работ в своем хозяйстве, ходить работать к другим - на толоку (помочи) или по найму. "Этот грех Бог нам простит, потому что, если мы не пойдем - хлеб пропадет; хлеб не должен пропасть - это дар Божий". Но в зимнее время и на подёнщину не ходили в праздники и воскресенья, т.к. дело не шло уже о гибели урожая, - оправдывающее обстоятельство отпадало. Местами в воскресенье обычай разрешал после обеда шить (церковное воскресенье заканчивалось примерно к середине дня), но прясть нельзя было. Печь хлебы в праздник считалось грехом (т.к. это будничное, обязательное дело), а печь пироги допускалось (соответствующее празднику дело).

Вообще послабления в оценке греховности нарушения тех запретов, которые имели духовные причины, связаны были более всего с особенностями основных хозяйственных задач крестьянства, с уважительным отношением к своему труду, как делу Божию. Так, под рожь озимую не пахали в пятницу: это грех, и земля не уродит. Под яровой же хлеб пахали и в пятницу, т.к. посев яровых - дело срочное, нельзя запоздать.

Нетерпимое отношение к греху в народе обнаруживается, когда речь идет о прямом нарушении заповедей. Здесь облегчение самому грешнику перед Богом и в оправдание в глазах других людей дает лишь глубокое покаяние.

"Основную причину бездетности при отсутствии видимых нарушений здоровья видели в наказании Божьем за свои грехи и даже за грехи родителей" - к такому выводу пришла Т.А. Листова, рассмотрев народную религиозную концепцию зарождения и начала жизни на многообразном материале полевых и письменных источников.

Очень четко понятие греха прослеживается в массовом сознании русских в связи с отношением к насильственному прерыванию беременности. "Нет греха больше, чем вытравить плод, это душегубцы, проклятые Богом". Знахари, специализировавшиеся на "вытравлении" плода, осуждались, по мнению Т.А. Листовой, "даже больше, чем решившиеся на плодоизгнание женщины, тем более что к подобным мерам, по общим отзывам, прибегали лишь отчаявшиеся, забеременевшие до брака девушки".

Осуждение добрачных связей, как греховных, нашло отражение в многочисленных источниках XVIII-XIX вв. "Потеря девственности считается большим грехом, - однозначно отвечали на тенишевскую программу из Ростовского у. "Беременность девушки составляет уже для родителей крайнюю степень позора и бесчестия", - утверждал наблюдатель из Пошехонского у. Подобные ответы даны были по Смоленской, Калужской, Орловской и другим губерниям. Греховной считалась и супружеская неверность. Но при этом крестьяне более жестко осуждали неверность жены, чем мужа.

Обращение к массовым источникам - ответам на программы различных обществ (в этих ответах наблюдатели стремились выделить характерные явления) - обнаруживает отнюдь не поверхностное отношение к понятию греха. Оно естественно и органично связано с представлениями о загробной жизни, Страшном Суде и о каре Божьей вообще. "До сих пор еще существует в народе убеждение, что ненаказанного преступника всегда покарает Бог, что Бог является мстителем оставшихся безнаказанными преступлений", - сообщалось по материалам Ярославской губ. в 1890-х.

В этой же рукописи (автор ее - А.В. Балов) находим и ответ на вопрос программы о том, как в народе различали понятия преступления и греха. Корреспондент пишет, что "преступление и грех в народных понятиях стоят довольно близко". Большая часть преступлений считается в то же время и грехом, но не все. Например, "сбор грибов и ягод в чужих лесах, охота и рыбная ловля в чужих владениях, порубки леса в чужих дачах", хотя и являются преступлением, но грехом не считаются (в этом сказывалась длительная традиция отношения к лесу, как к ничьей, Божьей земле). С другой стороны, "деяния по существу не преступные" иногда преследуются как преступления, например, работа в праздники.

Балов замечает при этом, что принятие таких зароков (в других местностях - залогов, т.е. принятие на сходе волостной, сельской или деревенской общины решения об обязательности для всех членов общины запрета на работу в воскресенья, в праздники вообще или в конкретный праздник, или в пятницу) становится все более редким. Но из других источников мы знаем, что подобные зароки принимались во многих местах в течение XIX в., и нарушение их наказывалось нередко штрафом в пользу общины, следовательно, оценивалось как преступление, касающееся общества, а не как личный грех, за который человек сам в ответе перед Богом. В основе этого подхода лежало представление, что за нарушение одним человеком принятого общиною решения духовного порядка может пострадать от кары Божией вся община. Положив залог, т.е. приняв решение такого рода, всей сходкой молились перед часовней, после чего залог вступал в силу, хотя и не был письменно зафиксирован.

"В особенности общество строго следит, чтобы в заказной день кто не поработал бы, не нанялся бы где в подёнщину (...). Крестьяне создали себе такой закон, что если запретит общество работать, то никто позволить не может. В воскресенье работай, тебе никто запретить не может, это для своей души, заказный же день ты всему обществу нагадишь, если поработаешь! Отчего засухи бывают, градом хлеб побивает и пр. Это "угодники наказывают, что их не почитают". Подобные ограничительные постановления могли касаться также сбора или употребления в пищу некоторых видов овощей или фруктов до церковного их освящения.

Юристы, изучавшие специально обычное право во 2-й пол. XIX в., отмечали отличие в подходах к определению преступлений в государственном законодательстве и в народных обычаях. "С точки зрения юриста-криминалиста, - писал С.Л. Чудновский, обстоятельно изучавший обычное право у русских на Алтае, - многое нравственное может быть преступным, и не всё, что преступно, должно быть безнравственным; с точки зрения обычно-правовых понятий народа, и в том числе алтайского населения, все преступное обязательно безнравственно: все, что нравственно, не может быть преступно!"