Святая Русь (Энциклопедический словарь русской цивилизации) - Платонов Олег Анатольевич - Страница 833

Взращенная Православием природно-национальная русская культура утверждала представления об абсолютной ценности человеческой личности и общий для всех нравственный кодекс, основанный на чувстве вины и голосе совести. Нашу культуру нередко называют культурой совести.

В русском театре, как и в культуре в целом, были укоренены каноны целомудрия и чистоты. Он, конечно, произошел не от потех, исполненных "конечного стыда", а от театра "школьного", возникшего и развившегося в России при духовных учебных заведениях в 1-й пол. XVIII в. И эстетика русской сцены тесно связана с его нравственными, духовными основами.

Естественность, органическую простоту русская театральная традиция всегда ценила и в эстетической новизне, в любых исканиях и экспериментах художника. При этом вопрос об отношениях искусства и действительности виделся в такой их взаимосвязи, когда почти не улавливаются различия, граница между ними. К примеру, зритель н. XX в., посещая новаторские по тому времени чеховские спектакли Московского Художественного театра, ощущал себя не в театре, а "в гостях у сестер Прозоровых".

Русский театр в лучших своих образцах представал "растеатраленным", игровое начало как бы гасилось в нем, отступало на второй план. Влияла коренившаяся в народной культуре неприязнь к подражательству, обезьянству, лицедейству, к проявлениям неискренности (лицемерию) в любой форме. "Ряжение" вызывало недоверие. Один из исследователей русского фольклора замечал: "Переряживание (отнюдь не перевоплощение как таковое, т.е. не любого типа перевоплощение) осознавалось в народе как акт нечистый, греховный. Предположительно такая его оценка коренится в "перекличках" ряжения с оборотничеством персонажей народной демонологии". И "маска" отчасти понималась как опасный объект.

Уважалась подлинность, ибо имелась органическая убежденность в том, что явления человеческого духа - не игра. Такую сценическую эстетику еще в XVIII в. формировали А.П. Сумароков и Ф.Г. Волков. "Старайся... чтоб я, забывшися, возмог тебе поверить, что будто не игра то действие твое, но самое тогда случившись бытие", - требовал от актеров Сумароков. Выдающийся театральный деятель следующего поколения П.А. Плавильщиков настаивал на том, что "отечественность в театральном сочинении... должна быть первым предметом", он видел в "зрелище" нравоучительное "подобие истинных происшествий". И великий артист XIX в. М.С. Щепкин не случайно призывал "всегда иметь в виду натуру". Разницу между механически передающим, передразнивающим чувства исполнителем и "сочувствующим артистом" он видел в том, что "там надо подделаться, здесь надо сделаться".

Философской основой русского театрального реализма становились принципы, формировавшиеся в недрах классической культуры. По слову А.С. Пушкина, "выдумать форму нельзя, ее надо взять из того, что существует". В отличие от европейской сценической традиции в русском театральном каноне изображение жизни предполагало соответствие не только ее сути, но и сообразность (что не исключает приемов гиперболизации, фантазии) ее естественному лику, ее чувственным формам, соприродным органическому бытию (и быту!) человека. Не забывали, что в центре спектакля - реальная живая личность: актер. Православное сознание русских художников создавало эстетику на основе доверия тому, что создано Богом - миру и человеку.

Эту коренную особенность нашего театра отстаивали и развивали лучшие его представители на протяжении столетий. Великий режиссер XX в. Вл. И. Немирович-Данченко настойчиво призывал: "Не надо забывать, что именно наше русское искусство обладает всеми качествами настоящего высокого и глубокого реализма - чертами, которые не могут охватить ни французская декламационность, ни немецкая напыщенность, - это самая глубокая простота... Это, может быть, самая глубокая и основная черта русского искусства... На этой простоте базируются самые лучшие наши актеры".

Поколения русских артистов передавали друг другу как самое дорогое достояние чувство правды, сосредоточенность на нравственной природе человека, на его психологии, естественность в выражении чувств. Заветы корифея московского Малого театра Щепкина были прямо восприняты Художественным театром. "Не только дорогие воспоминания связывают нас с Малым театром, нас тесно сближают еще и общие основы нашего искусства, унаследованные от Щепкина и его великих союзников... Мы дух от духа и плоть от плоти Малого театра и гордимся этим", - писал величайший гений мировой театральной культуры К.С. Станиславский. Основатели "режиссерского театра" МХАТа - не раз подтверждали, что первым лицом в спектакле является актер, то есть человек. И главное на сцене - "жизнь человеческого духа". В конце своей жизни Немирович-Данченко напомнит своим ученикам: "Весь театр существует для познания человеческого".

Так складывалась отечественная сценическая традиция: на подмостках русской сцены торжествовало искусство, которое пренебрегало фантасмагорией маскарадности, узорчатостью игры, звонами шутовских бубенцов, эстетскими пряностями и чарами отвлеченной театральности. Цель, смысл и поэзия творчества виделись в ином: не блеск внешних форм, не лицедейство, а обнаженность правды, человеколюбие, душевность, гражданственность художника, призванного зорко различать добро и зло. На сцене русскому зрителю были интересны не ряженые, а люди, не раскрашенные маски, а живые души. Маски же, если и возникали (как форма человеческого поведения), то лишь для того, чтобы быть сорванными.

Русскому театру присущи традиционно глубокие связи со Словом, с Глаголом - и в пушкинском его понимании, и в том смысле, о котором говорилось, например, в "Российской грамматике" (XVIII в.) А.А. Барсова: Глагол показывает "состояние лица или вещи, то есть бытие, действие или страдание". Писатель А.Н. Толстой проницательно заметил: "В русском народе всегда преобладало чувство слова над чувством жеста. Это впоследствии определило путь русского театра - в глубь психологического переживания".