"Фантастика 2023-71". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Валентеева Ольга - Страница 423

Я, конечно, не кот; но, возможно, просто стоит подождать объяснений перед тем, как занимать "принципиальную позицию".

Наобщавшись сегодня в школе, я уже примерно представляю, как могли бы выглядеть их действия по худшему сценарию. Если в случае с лысым или китайцем у меня даже мысли не возникло ответить им что-то другое (или поступить иначе — неважно, что потом), то здесь просто какое-то ощущение неуместности спора, что ли.

Похоже не на принудительное изъятие, а на действия в условиях цейтнота. Вот.

Послушаю, что ответят, а там уже буду решать.

На мой вопрос мужик удивлённо кивает в сторону логотипа, выбитого на чехле сиденья:

— Читать не умеешь?

Жизнь в этом теле имеет один жирный плюс, как при склерозе (так говорил товарищ отца, с которым этот склероз и приключился): во-первых, постоянные новые впечатления. Поскольку регулярно выпадает память, очень многое привычное из рутины обратно становится новым.

Параллель вполне проводится.

Второй момент: как и при склерозе, не страшно. Что бы я ни демонстрировал на людях, самому себе можно признаться: такая жизнь Вити Седькова — это и не жизнь вовсе. Я сейчас отлично понимаю, почему он с утра наглотался таблеток.

Трофимова можно и нужно было проигнорировать, а его мнением — подтереться.

С "соучениками" есть хороший метод выровнять отношения: просто бить в морду при каждом случае, пока не надоест одной из сторон. Кастет прилагается, вопрос целеустремлённости.

А вот разговор с японкой меня на ровном месте вышиб из колеи. Она так лаконично, скупо и честно описала глубину жопы, что где-то возникло ощущение безысходности. Это ещё при том, что она не желает зла специально этому телу. Где-то даже ответственно пытается стимулировать в нужную, как ей кажется, сторону.

Даже с живыми и здоровыми родителями у Седькова было не особенно много шансов в жизни, насколько я вижу. А уж сейчас…

У кого-то в этом мире нет денег на второй бутерброд, а кто-то походя заказывает фреш, который в ДАЙКОНЕ стоит не одну сотню. Я специально посмотрел цену в сети по пути домой.

Как-то это всё несколько неправильно. Плюс статистика: тот, кому не хватает на бутерброд, много чаще оказывается на шахтёрской планете без перспектив вернуться, чем в директорском кресле. Похоже, варианты вертикального роста больше декларируются, чем реально существуют.

Не пугают меня больше такие вот здоровяки: всё равно жизнь — говно, а терять нечего. И еды в холодильнике — ноль, только последняя котлета. И взять негде. И за коммуналку платить скоро, и многое другое.

Добросовестно разглядываю то ли анаграмму, то ли пиктограмму, на которую указали — поспорить и поругаться можно и потом, в том числе вручную.

Нет, ни малейших ассоциаций.

— Читать умею, но не иероглифы. Это китайский или японский?

— Переводчика что, нет? — вступает в разговор его сосед.

Какие-то они тут все хладнокровные и безэмоциональные. На Хамасаки похожи.

Хм.

— Я натурал, какой переводчик? Импланта нет, концентратор тоже убогий. Кто вы такие?

— ХАМАСАКИ ИНКОРПОРЕЙТЕД. — Отвечает тот, что едет на переднем сидении рядом с водителем.

— Занятно. Миру говорила старательно держаться подальше от её круга, а вы сами пришли. Причём я только из школы домой добрался, как только и успели.

У меня нет ни малейшей идеи на тему, что происходит, зато любопытства — хоть отбавляй.

— Мы ездим, ты ходишь. Где и когда ты с ней расстался?

— Вы меня только за этим из дома вытащили? Ещё и так оригинально?

— Пожалуйста, ответь на вопрос. Это может быть очень важно. Руководство передаёт извинения за неудобства, но не тяни время.

— В школе. Разговаривали в беседке между корпусами, в парке. Как договорили — подняли жопы и пошли по аллее. Метров через тридцать ей кто-то позвонил.

— Не знаешь, кто?

— Нет. Более того: специально отвлёкся на свои мысли, чтобы не слушать разговор. Она поговорила и пошла обратно в беседку, а я — дальше на выход и домой.

— Она что, общалась голосом?

— Нет. Через это приложение, когда шевелятся только губы, а звука нет. Но можно же по мимике и артикуляции что-то предположить. Было бы. Поэтому я задумался о своём.

— Сколько времени длился этот разговор?

— Объективно до десятка секунд. Но это может ни о чём не говорить: если мессенджер через школьный искусственный интеллект, там скорость обращения информации на порядок выше.

Они переглядываются. Тот, что на переднем сидении, бесшумно шевелит губами — тоже с кем-то разговаривает.

— Ты можешь на уровне интуиции попытаться предположить, кто ей звонил?

— М-м-м, нет. Миру очень сдержанная: у неё по лицу вообще не различается, она злится или радуется. По крайней мере, девяносто девять процентов времени так. А тут ещё и разговор бесшумный, так что интуиция отдыхает.

— Ни боковым зрением, ни ещё как-то — ты не зафиксировал хоть каких-то деталей?

— У меня сильная близорукость. Очки разбиты с утра, весь день ходил как крот — наощупь. Я не то что боковым зрением детали, я в лоб дальше пары метров физически не в состоянии увидеть.

— А эти очки, что на тебе?

— Домашняя пара, для квартиры. — Трогаю пальцем треснувшее стекло. — Вы же не думаете, что я в таком виде в люди хожу? Это так, дома, по бедности. Куда мы направляемся?

Тот, что едет на переднем сидении, пару секунд беззвучно совещается с невидимым абонентом, после чего отвечает:

— Хидэоми-сан, отец Миру, сейчас бросил всё и занимается вопросом лично. Он вынужденно восстанавливает её сегодняшний день по секундам. Поскольку вы чуть ли не последние общались наедине, и немало, лечащий врач включил тебя в список тех, с кем нужно проконтактировать. Едем к ним домой, к специалисту.

— Можете сказать, что случилось? Или это великая тайна, а меня можно как вещь — туда-сюда отвезти?

Тип оборачивается вперёд и какое-то время смотрит перед собой на дорогу в лобовое стекло. Потом всё же изрекает:

— Здесь не решается, что именно и кому говорить. Мы только отвозим тебя туда. Все подробности — там.

Оставшуюся часть пути движемся молча.

Если бы не нервы по понятным причинам, домом одноклассницы я бы восхитился: дворец.

Ну, точнее, три этажа, очень солидный земельный участок вокруг, каждый этаж примерно четыреста квадратов (на глаз).

Однако я уже понял, что что-то случилось с Миру, потому материальные аспекты бытия отошли на десятый план.

— НЕ РАЗУВАЙСЯ! — невысокий мужчина за полтинник на первом этаже, видимо, и есть отец.

Судя по похожему лицу и повышенной тревожности.

Странно. Насколько я в курсе, японские дома тем и отличаются от всего мира, что разуваться надо у входа.

— Как скажете. — Коротко поклонившись подсмотренным у одноклассницы движением, прохожу внутрь. — Если ляпну что-нибудь не то, прошу заранее извинить. С кем имею честь и что происходит?

— Хамасаки Хидэоми, я отец Миру. Приношу извинения за случившееся, но сейчас дорога каждая секунда. Тебя должен осмотреть наш специалист.

— Зачем?

Я бы мог ему сказать, что если кого-то просишь или напрягаешь — хорошо бы соблюдать приличия хотя бы внешне. Потому что его интонации и мимика с этими самыми приличиями никак не вяжутся: погружен в себя, словесные конструкции правильные, но ощущает себя барином, выдерживающим вежливость перед холопом. Снисходительность так и лезет изо всех щелей.

И ведь не сыграешь такое, всё естественное и неподдельное.

После моего вопроса он выныривает из своих архиважных размышлений и недовольно впивается в меня взглядом:

— Я отвечу, но это должно остаться здесь.

— Разумеется. Вам нет нужды напоминать мне о простой человеческой порядочности: я тоже оперирую этой категорией.

Он буквально вскидывается.

Ну а как ты хотел. Мужик, я тоже человек. К сожалению, в этом мире, ещё и благодаря "репутации" Вити Седькова, восстанавливать границы личности придётся очень долго.