Дети Великого Шторма. Трилогия - Осояну Наталия - Страница 152

Воцарилось молчание, которое Отчаянный нарушил, небрежно и даже чуть грубо велев:

– Давай! Показывай!

– Лучше пройти во двор. – Крейн выглядел совершенно спокойным. – Но предупреждаю – там все сгорит дотла.

…Ночь во все глаза смотрела с высоты на людей, которые вышли во внутренний дворик, где тихонько журчал фонтан. Легкий ветерок шелестел листвой, меж ветвями парили светящиеся огоньки – Крейн спугнул их, проходя на середину двора, и они роем звездочек растворились в темноте. Хаген был не прочь последовать их примеру, но что-то его остановило – любопытство? Боязнь показаться трусом? Он остался, хоть и предчувствовал, что вскоре об этом пожалеет.

– Стойте у стены, – негромко произнес Крейн. – Ни шагу вперед, понятно?

Куда уж понятнее…

– Камэ… – он помедлил. – Тебе стоит лишь попросить, и все прекратится.

Должно быть, Паучок кивнула, но Хаген этого не видел – он смотрел только на капитана. А тот стоял неподвижно, закрыв глаза, как будто превратился в статую, и ничего не происходило так долго, что…

Крылья распахиваются за спиной Феникса неожиданно и со странным звуком – сухим щелчком, словно камнем ударили о камень. На шелест перьев Джа-Джинни это совсем не похоже. Хаген напрягается, чувствуя, как что-то неуловимо меняется, – будто бег самого времени замедлился, когда на него взглянули пламенеющие очи.

Вот они смотрят, словно проверяют на прочность. «Отступай! – вопит внутренний голос, некая версия Хагена, погребенная в глубинах его сознания, – та версия, у которой, кажется, есть лицо, но его не разглядеть. – Беги!»

Ох, нет. Ему некуда бежать. Он стоит, прижавшись спиной к стене, и в полушаге от него начинается иное пространство – пространство огня и звезд, пепла и смерти, вечного движения и застывшего «сейчас».

Пространство крыльев.

Он их уже видел – сперва в проливе Сирен, когда все вокруг затянуло волшебным туманом и они едва не перебили друг друга на радость древним тварям – или не тварям, да кем бы они ни были. Потом на острове Зеленого великана. И в Ямаоке, совсем недавно. Он видел эти крылья, но как следует не рассмотрел – даже не понял, что они состоят не из перьев. Язычки пламени вырываются каскадом из-за спины Феникса, причудливо изгибаясь; кончики горят ярко, а все прочее постепенно покрывается черной коркой, которая потом трескается, выпуская на волю огонь. И так без конца. На это можно смотреть целую вечность, позабыв обо всем, но…

Превращение только начинается.

Огненные перья кольчужным воротником охватывают шею Кристобаля Фейры, бегут вниз – плечи и грудь постепенно скрываются под беспокойной черно-красной завесой.

А крылья растут.

Ладони Феникса раскрываются, выщелкивают когти, поначалу ярко-алые, а потом – чернее угля. Его глаза еще сильнее меняются – вытягиваясь к вискам, делаются узкими щелями, и на дне их бушует немыслимо яркое пламя, – лицо же как будто стирается, теряясь в огненном мареве.

А крылья растут…

Пламя иногда кажется бесцветным, прозрачным, но не перестает обжигать. Кристобаль сказал правду: то, что они видели раньше, было лишь тенью, а теперь на свободу выходил истинный Феникс. Поначалу он словно сидел на плечах Крейна, но постепенно они сливались – человек и птица, магус и потустороннее существо.

Сердце огромного костра.

Ревущее пламя пожара, пожирающего целый город.

Потоки лавы на склоне проснувшегося вулкана.

НЕ БОЙСЯ МЕНЯ.

И больше ты не боишься боли, потому что забываешь себя, глядя в огненные очи звезды, что вот-вот рухнет к твоим ногам. Что боль? Твоя жизнь – искорка в вечном пламени, которое было до начала времен и пребудет вечно, даже когда пересохнет Океан и мир, изнуренный воспоминаниями о прошлом, развалится на части.

НЕ БОЙСЯ.

Искры разлетаются в разные стороны и гаснут в ночи… или, быть может, все как раз наоборот? Ведь если пламя вечно, то и всякая его частица тоже наследует малую толику вечности, глоток бессмертия. В полете сквозь пустоту она длится и длится, пронзая новые миры, умирая и возрождаясь, как…

Как Феникс из пепла.

НЕ…

Ты вот-вот отринешь бренное свое тело, чтобы начать бесконечный полет, но в этот миг кто-то кричит пересохшими губами, срывая голос:

– ХВАТИТ!!!

Ночь из черной стала серой и плакала хлопьями пепла и сажи. Сад был разорен: вода из фонтана испарилась, чаша треснула напополам, а все остальное, как и предупреждал Крейн, сгорело. Оставалось лишь гадать, что подумали жители окрестных домов, завидев над особняком Арлини огромное зарево.

Камэ сидела на корточках, обхватив плечи руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Безжизненная белая маска вместо лица, тусклый взгляд, устремленный в пустоту. Лайра стоял совсем близко, но на сестру не смотрел – его глаза были закрыты, между бровями пролегла глубокая морщина. Своих товарищей Хаген чувствовал не оборачиваясь – несмотря на испуг, они испытывали то же странное ощущение, что и он.

Феникс что-то сделал с ними, осушил их. Мысли и чувства поблекли: так выгоревшая до белого пепла коряга сохраняет прежний облик, а попробуй ее тронь – тут же осядет ворохом невесомых хлопьев. Хаген понял, отчего Фейра не хотел открывать им свое истинное лицо: теперь придется привыкать к обычному облику капитана заново, уже зная все о той силе, что кроется за его спиной.

Или не все?..

– Сеймела получила то, чего осмелилась потребовать, – сказал Кристобаль Фейра тихо и хрипло. – Она выпросила у своего возлюбленного желание, обещание не отказать – и ему пришлось сдержать слово. Иной раз самые большие глупости делаются из-за того, что кто-то честно держит слово. Наверное, от страха у нее пропал голос… или же она нарочно не остановила его, пока могла? Теперь уже никто не узнает. Она сгорела, тут и сказочке конец.

Он огляделся, словно впервые заметив учиненный в саду разгром, но просить прощения не стал. Хмыкнул, небрежно провел ладонью по лицу, оставив серо-черную размазанную полосу.

Невысказанное слово звенело в тишине, как струна, готовая лопнуть.

– У тебя осталось одно желание, – произнес феникс устало. – Береги его.

Но Лайра не успел ничего сказать, потому что над Каамой вдруг пронесся тревожный звон портового колокола. Он нарастал, бился взахлеб – вставайте! Беда! – и всем стало понятно, что этой ночью спать им уже не придется.

Через четыре месяца после того, что случилось в Облачной цитадели, Хаген шел по улицам Фиренцы. Стояла глубокая ночь, и никто не тревожил одинокого путника, кроме бродячей собаки, – та увязалась за ним еще в порту и теперь трусила следом, пытаясь вымолить что-нибудь съедобное, но тщетно: пересмешник сам чувствовал себя бездомным псом и был слишком зол, чтобы жалеть кого-то еще.

На стук в дверь вышел сам Пейтон – зевая, шлепая стоптанными домашними туфлями, – и уставился на племянника, как на привидение.

– Я думал, тебя уже нет в живых, – сказал он тихо и хрипло. Хаген молчал. – Я знал, что ты благополучно попал во дворец и не менее благополучно оттуда выбрался, и после – никаких вестей. Что с тобой произошло?

Хаген судорожно вздохнул, сжал кулаки.

Не знает. Он ничего не знает…

– Что случилось? – повторил Пейтон настойчиво. – Ты на себя не похож! И что мы стоим на пороге, заходи в дом скорее!

– Я путешествовал, – негромко проговорил Хаген, не двинувшись с места. – И размышлял. Встречался с разными людьми и расспрашивал их о неких событиях, чтобы потом сравнить рассказы и свои воспоминания.

– И?.. – настороженно спросил дядюшка Локк. – Что ты узнал?

– Что я все эти годы был твоей охотничьей собакой, – просто ответил Хаген. – Породистым псом, за которого пришлось дорого заплатить. Его сытно кормят, моют и причесывают, а когда приходит время – отправляют в болото за жирной уткой, после чего, отмыв от грязи, оставляют в покое… на некоторое время.