Дети Великого Шторма. Трилогия - Осояну Наталия - Страница 295

– Ну хватит, девочка моя, хватит… – Рейнен обнял ее за плечи, заставил выпрямиться и развернул лицом к себе. – Без тебя он бы точно умер от потери крови и от ожогов. Грудь, лицо – все обуглилось, но ты сотворила чудо. Да-да, чудо, не смей возражать. Когда же ты научишься ценить собственный дар? Ты же платишь за него втридорога.

– Я знаю, чем плачу, – ответила Эсме, шмыгнув носом и ощущая внезапную обиду. Он что же, считает ее полной дурой, которая не в курсе, что отдает за каждое исцеление часы, дни и месяцы собственной жизни?..

– Ну да… – Рейнен покачал головой, потом достал откуда-то платок и вытер ей нос как ребенку. – Повторяю еще раз: ты сделала все, что было в твоих силах.

Она предприняла последнюю попытку возразить:

– Но для Джа-Джинни я сделала больше.

Он покачал головой и отвернулся. Эсме, почуяв слабину, надавила:

– Я вернула его из мертвых. Почему я не могу помочь Айлантри? В чем разница? Ведь это должно быть проще.

Рейнен тяжело вздохнул. Его лицо сделалось таким мрачным, что будто постарело на десять лет. Он подвел ее к окну, за которым плескалась ночная тьма. Эсме вдруг осознала какую-то недосказанность, какой-то секрет, который от нее до сих пор скрывали, и при мысли, что он вот-вот перестанет быть секретом, ее почему-то охватил ужас.

– Эсме, я откладывал этот разговор… – проговорил Рейнен, глядя на нее исподлобья. – Я ждал подходящего момента. Сейчас момент неподходящий, потому что ты очень устала, очень расстроена, и мне сложно судить, как ты воспримешь такое известие. Понимаешь, у целительского дара есть несколько… особенностей, с которыми сталкиваются лишь немногие. Он, скажем так, лишь у немногих развивается в полную силу. Это похоже на способности магусов. – Он усмехнулся – кривой и болезненной усмешкой. – Не все из нас одинаково талантливы. Ну так вот, особенности. Одна из них – должен сказать, до сих пор я знал о ней лишь по книгам, потому что мне не доводилось встречаться с такими, как ты, – так вот, одна из них заключается в том, что целитель может… – Он набрал воздуха в грудь. – …Создать живого мертвеца.

[Вот они, главные слова.]

Эсме, растерянно приоткрыв рот, подняла руки и кончиками пальцев коснулась висков. Кто-то что-то сказал, но это был не Рейнен, нет, не Рейнен. Она опять услышала… почти услышала голос, мучительно знакомый и пробуждающий саднящую тоску по кому-то – человеку? магусу? – кого она знала, но потеряла как будто навсегда. Это походило на сон, в котором собеседник теряет голос и вместо слов из его рта вылетают птицы.

– Ты понимаешь, что это значит?

Она тяжело осела на подоконник, мотая головой. Ее бросило в жар, и прохладный ночной бриз показался холодным, словно дыхание ледника. «Создать живого мертвеца». Она создала мертвеца – и тот теперь живет. Кто же он? Кто?..

– На самом деле Джа-Джинни мертв, – безжалостно продолжил Рейнен, держа ее за плечи и заставляя смотреть себе в глаза. Она этого не хотела, она отворачивалась, но старый ворон, мудрый и жестокий, снова и снова вертел ею как куклой, встречаясь взглядом, чтобы произнести все новые и новые убийственные фразы. – Ты сама сказала, что его сердце превратилось в лохмотья. Он умер. Ты не спасла ему жизнь. Ты его оживила при помощи своей собственной силы – той же, которая позволяет тебе исцелять живых. Каждую секунду ты тратишь вдвое больше обычного, потому что тебе приходится поддерживать его, – и нет, это не зависит от расстояния, он сейчас где-то существует, ты бы почувствовала, случись с ним что-то… более ужасное. Да, таков твой дар: ты не смогла вырастить для Лайры новую руку и не сможешь этого сделать для Айлантри; но ты можешь поддерживать жизнь в мертвом крылане. За счет своей собственной.

– Я все равно могла бы попытаться… – произнесла она помертвевшими губами, где-то в глубине души удивляясь собственному упорству, непонятно откуда взявшемуся. «Создать живого мертвеца». Он не рассказал ей всего, позволил взглянуть на секрет лишь краем глаза. Может, если он подумает, что она не поняла…

– Тогда ты погибнешь, – просто сказал Рейнен. – Джа-Джинни тоже. Потом Кристобаль превратит меня в пепел за то, что я это допустил. Не думаю, что Айлантри это понравится.

Они замерли, глядя друг другу в глаза.

«Создать живого мертвеца…»

– Он прав, Эсме… – донесся слабый голос со стола. – Мне это не понравится.

Она наблюдает не вмешиваясь.

– Он~ находит беглеца ближе к полуночи – в порту, на плоской крыше одного из складов. Докеры заметили там странное синеватое свечение и вызвали блюстителей, а те, разумеется, сразу поняли, что к чему.

– Он~ поднимается на крышу один, строго запретив кому-либо из людей и магусов идти следом. Синий свет льется сверху, будто взошла синяя луна, и, собственно, никто не жаждет нарушить приказ Пылающего. ~Он~ краем уха слышит, как собравшиеся вокруг докеры и сами стражи порядка передают друг другу боязливым шепотом единственное слово: «Полужизнь».

Склад высокий, в три этажа. Поднявшись, ~он~ видит беглеца: тот сидит почти у края, скрестив ноги, и смотрит на небо. Что он там нашел? Низкие тучи скрыли звезды – ночь тусклая, мрачная, зловещая. Но беглец смотрит вверх так пристально, словно надеется взглядом просверлить дыру в плотном облачном покрове.

– Он~ останавливается в десяти шагах и ждет.

Его огненные доспехи на протяжении полутора часов постепенно становились плотнее, и теперь – особенно в верхней части – кажутся осязаемыми, настоящими. Они чуть слышно потрескивают, как угли в костре, но ~он~, конечно, не чувствует жара и не замечает обугленных следов, которые оставляет позади себя. ~Он~ впервые провел так много времени в доспехах. Нить, связывающая ~его~ и фрегат, как будто перестала истончаться, но она все равно сохраняет бдительность. Происходящее ей не нравится. Она предчувствует неприятности.

– Я до сих пор не сжег тебя на месте, – говорит ~он~ низким, чуть хриплым и странно раскатистым голосом, – только потому, что ты явно этого добиваешься. Ты хочешь всем продемонстрировать, что я действительно тот, кем ты меня назвал.

Беглец медленно меняет позу – выпрямляет ноги, потягивается, окидывает крышу склада таким взглядом, словно впервые ее увидел, – потом встает и поворачивается лицом к ~нему~. Каждая пядь обнаженной кожи беглеца – а он раздет по пояс и бос – излучает яркий синий свет. Сквозь сияние можно с трудом разглядеть, что с его телом происходят причудливые перемены, которым даже фрегат, чьи представления о телесной норме не схожи с представлениями человека или магуса, с трудом может подобрать название.

Словно каждая его мышца обрела свободу воли.

Словно из каждой поры его кожи каждую секунду вырастают шипы или жесткие волоски – чтобы в следующий миг рассыпаться в пыль, чтобы все началось сначала, чтобы неведомая сила, постоянно переписывающая книгу его плоти, придумала какую-нибудь новую комбинацию.

Словно в нем просыпается некое древнее существо, холодное, расчетливое, чешуйчатое, – просыпается и новым взглядом окидывает окружающий мир, размышляя, что бы с ним, этим самым миром, сотворить необычного. Этот змеиный разум не знает ни страха, ни законов, ни границ.

Но пока что – пока что! – беглец еще не утратил своей сути до конца.

– Я прав, – говорит он спокойным голосом, в котором слышится легчайший намек на дерзость и обиду – выдержанную, сорокалетнюю. – Ты именно тот, кем я тебя назвал. Ты убийца. Смысл жизни Феникса – сеять смерть. Цель жизни Феникса – собственная смерть. Не познав смерти, вы не можете возродиться. Оттого с давних времен другие птицы стремились держаться от вас как можно дальше, и всякое существо, не страдающее тягой к самоубийству, просто обязано делать то же самое. Лейст… мой отец… был глупцом, раз воспротивился инстинкту самосохранения. Я его любил. Ты его у меня отнял.

Обида звучит заметнее.

Капитан делает шаг в сторону, и беглец вторит ему как зеркало. Они начинают медленно кружить вокруг невидимого общего центра, не спуская друг с друга глаз, как будто раскручивают жуткое колесо. Синие глаза – алые глаза; фрегат присутствует незримо, фрегат наблюдает, испытывая растущее беспокойство.