"Фантастика 2023-73". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Кащеев Денис - Страница 413

Впереди красиво одетый мужчина с крестом. И почему-то босиком. За ним всякие. Но ни одного конного. Даже у кого «копытная» животинка была — все под уздцы ее вели.

Устин отшатнулся, отойдя в прилегающий к дороге переулок. Но недалеко. Чтобы видеть все это действо. Чай в Туле таких шествий не встретишь. Крестным ходом то ходят. Чего же не ходить-то? По праздникам и не такой толпой. Да и вон какой крест богатый и разряженный носитель. Явственно — человек не простой какой. И с ним тоже не посоха чумазая идет. Шелка да парча в изобилии. Меха. Оружие дорогое.

Так он и стоял да смотрел, пока крестный ход приблизился да проходить мимо начал. Мелькая людишками. Поначалу богатых, а далее поплоше. Да с подводами какими, груженными непонятно чем.

— Мил человек, — осторожно дернув мужичка, что поплоше был одет в проходящей процессии. — А чего это? Праздник разве?

— А что? А может и в самом деле праздник. — Улыбнулся тот.

— А…

— Патриарх то! — Назидательно поднял человек палец. — Из самого Царьграда идет! Сказывают, что от басурман сбежал, что помором хотели божьих людей извести. Вот — на поклон к нашему королю идет.

— На поклон? — Удивился Устин. — А чего?

— Как чего? Али ты не знаешь, чего пять али семь годиков назад по землям и весям нашим попов резали?

— Да я мал еще был, — пожал плечами Устин. — На торжище с отцом не ходил, а он помалкивал.

— А… дурья башка! — Усмехнувшись произнес этот человек, взъерошив сыну Первуши волосы. — В размолвке Патриарх с королем нашим. Предыдущий сказывают, сморить Иоанна свет Иоанновича хотел. А матушку ее сгубил. Отравил. И отца извел.

— Как же это?! — Ахнул Устин. — Патриарх же! Навет небось?

— Если бы… — покачал головой этот человек. — Вынудил того, как сказывают, Государь басурманский. А тот слаб духом вышел, вот и поддался искушению. Оттого мы уже вон сколько лет не по-христиански живем. Даже король наш и то — супружницу свои не по старому обычаю в жены взял. Она то папистка, а он ее в христианство крестить не велел. Так обвенчались.

— А что, так можно было?

— Ну раз сам Государь так поступил, то можно. Хотя злые языки сказывают, будто бы это не по-христиански и что живет он с ней во блуде, а не в законном браке.

— Ох… да брось! Как же так? — Ошалел Устин.

— Вот так… — пожал плечами этот незнакомец. Хлопнул сына Первуши по плечу и вернулся обратно в процессию.

А Устин так и остался стоять, да глазами хлопать. Как и зеваки, что рядом с ним прибились, послушать разговор. Всем же было интересно.

— Да… дела… — произнес какой-то дед, почесав затылок, отчего колпак его войлочный съехал на лоб.

— Неисповедимы дела твои Господи! — искренне воскликнул Устин и от всей души перекрестился. А вместе с тем и остальные. После чего, недолго думая паренек влился в процессию. Все интереснее, чем вот так стоять на обочине…

Иоанн узнал о том, что в пределы его владений вошел Патриарх уже давно. Сразу как тот до Смоленска добрался, так и узнал — голубем сообщили. Но принять решение не успел. Днем позже прилетел следующий голубь, сообщающий, что Патриарх пошел крестным ходом на Москву.

Разгонять его стало сразу как-то неудобно. Люди бы не поняли. Тем более, что истосковались они по священникам, каковых после опустошения 1471–1472 годов мало осталось на Руси. Православных. Да и католические пока просачивались очень вяло. Откуда им было взяться-то? С Ливонским орденом Иоанн не на ножах, но ресурсы его крайне ограничены, да и ближайшие к нему земли Псковские да Новгородские традиционно находились в весьма натянутых отношениях с «дойчами». То есть, туда на проповедь не пойдешь. Не потому что католик, а потому что ливонец. Поколотят. И это еще хорошо, если просто поколотят. Торг торгуется — и ладно. Да и по тому торгу обид набежало немало взаимных, особенно за последнее вреся. А Литва была в основной массе еще православной. Только кое-какие земли в коренных провинциях считались католическими, но такими католики, что не пересказать. На взгляд короля они скорее походили на язычников с надетыми крестиками. Причем крестиками, что сидели на них крайне неловко. Как собака на заборе. Польша же была далеко и ее пасторам было чем заняться в Литве. На юге имелась Молдавия. Так тоже православная. А больше кто?

Да, католические священники имелись на Руси. Но в Москве. И числом едва ли в два десятка. Они обслуживали дипломатические миссии и спутников супруги короля — Элеоноры. Да и ей самой требовался духовник. Но дальше Москвы они не уходили.

А тут — целая толпа «мужиков в рясе». Крест подняли. Да и идут так.

И что Иоанну с ними делать?

Так-то понятно, хотелось спустить татар, чтобы порубили их в капусту. Но за что? Формально-то никакого вреда конкретно эти священники не сотворили. А нервное напряжение от старых выходок уже не имелось. Люди как-то уже подзабыли. Может быть и нет, но накала страстей уже не наблюдалось и раздражение у многих заменялось любопытством…

Подошла процессия к самому кремлю. Остановилась. И начала псалмы петь.

— Полчаса уже поют, — мрачно констатировал Иоанн, глянув на песочные часы. — Чего они хотят?

— Так выйди к ним. Спроси. — осторожно предложил митрополит.

Иоанн остро взглянул на него. И ежу было понятно — сговорился собака. Не мог Мануил решиться на такую авантюру, не подготовившись здесь и играючи лишь «от бедра». Ведь крестный ход встретили и снабдили провиантом. Да и в самом Смоленске все ладно прошло. С какой радости этих ходоков вообще кто-то пропустил к Москве?

Король немного пожевал губы, испытывая острое желание извлечь свою эспаду из ножен, с которой он не расставался, и снести Фоефилу голову. Это было бы сложно. Все же не тесак. Но ей Богу — он бы постарался. Хотя там даже разок по шее хватит — до позвоночника рассадит.

Видимо Феофил что-то такое во взгляде Иоанна почувствовал, поэтому опустился на колени и тихо-тихо прошептал:

— Прости Государь. Но эта вражда стала затягиваться. Я не мог иначе поступить.

— Не мог или не хотел?

— Ты и сам эти слухи слышишь. Народ ропщет. Ты ведь ни к папежной вере не переходишь, ни христианства не держишься. Нельзя так.

— Я сам знаю, что можно, а что нельзя, — предельно холодно произнес Иоанн.

— Посланцы иноземные шепчутся. Бояре болтают. Крестьяне ропщут. Нет в том порядка. Опасно так дальше жить. Поговаривать злые языки стали, что де Антихрист ты. И всем рот не заткнуть.

— Они бы еще Спасителем меня назвали, — раздраженно фыркнул Иоанн. — Его вторым пришествием. Дикари.

— И называют. Ты же воскрес на третий день.

— Рассказывай, — раздраженно прорычал король, отмахнувшись от этого бреда.

— Что, Государь?

— Все рассказывай. Что задумали?

— Только лишь помириться…

— Лжешь собака! — все-таки выхватив эспаду прорычал Иоанн. — За дурака меня держишь!? Мануил восстание в Константинополе организовал. Разгром там страшный учинил. Что, просто так? Просто чтобы помириться? Сам-то веришь в этот бред!?

— Государь…

— Правду говори, пес! Правду! Что удумали!?

Спустя полчаса мрачный и раздраженный король Руси выехал из ворот навстречу крестному ходу с богатой свитой сопровождения. Подле него сидел на коне Феофил с хорошим таким бланшем на поллица. Не удержался Иоанн. Приложился. Но митрополит светился как новенькая монетка и ничуть не стеснялся своего «украшения».

Вперед вышел Патриарх Мануил, ведя на цепи Дионисия — бывшего Патриарха, при котором и Иоанна пытались извести, и мать его с отцом сгубили. Причем Дионисий не упирался. Он смиренно брел, понурив голову. А как речь зашла, так и повинился, что недосмотрел за проказами. Недосмотрел, но не отдавал приказы. Они с Мануилом в один голос заявили, что все это проказы Виссариона Никейского, ныне покойного, что крайне удобно.

А дальше пошли подношения. Такие подношения, от которых Иоанн даже дар речи потерял, не веря в то, что видит их. Как, впрочем, и остальные.

Они положили перед конем короля саккос и лорум Константина XI[244], последнего Василевса, а также его меч и прочие многие личные вещи. В том числе и доспех, что Мехмед сохранил себе на память. Потом возложили поверх стемму и пурпурные котурны Юстиниана Великого. Скипетр, два церемониальных меча, два копья ритуальных и два щита эмалированных, что приписывались ими Константину VII Багрянородному.