Дракон проснулся (СИ) - Чернышова Инесса - Страница 45

— Неплохо, — пробормотал я и вышел, строго наказав Оливии до вечера творить и не показывать носа в доме.

В саду тепло, пусть пишет картины, они забирают яд из червоточины в её сердце, и на какое-то время моя любовница становилась обычной светской девушкой, способной на колкости в равной мере, как и на здравые рассуждения, которые я в ней если и не любил, то уважал.

А пока я вернулся в библиотеку и углубился в чтение книг, рассказывающих о новом Боге этого мира — прогрессе. Я читал о Небесных гигантах и поймал себя на мысли, что однажды хочу подняться в небо на одном из них рука об руку с Ниарой. Я побываю во чреве её мира, а потом покажу ей свой. Унесу вдаль на крыльях свободы. Туда, где ещё летают Драконы.

От мечтаний, довольных глупых для моей породы, меня отвлёк слуга, принёсший письмо лорда Лаветт.

Кто бы сомневался, что этот стареющий болезный потомок Исиндоры захочет узнать, чем вызвана задержка в доставке его «лекарства»! После того случая в карете я избегал прикасаться к Оливии, не пренебрегая тем не менее её горничной, девицей бойкой и вульгарной, которая сама себя и предложила.

А я не стал отказываться. Чего ради?

Служить хозяевам её долг, девственность она потеряла задолго до работы в доме Лаветт, а ещё эту пышнозадую селянку с волосами такими густыми, что так и подмывало схватить её за них и повернуть к себе спиной, тешила мысль: я предпочёл её, не госпожу.

Разумеется, Оливия ни о чём не догадывалась, молчать бы в противном случае не стала. А если бы вздумалось показать своё «фи», вмиг бы указал на место.

Угрызений совести от подобного адюльтера я не испытывал: слишком долго и болезненно хранил верность Геранте, оказалось, что это чувство в глазах кокетки ничего не стоит. Нынче, говорят, женщины другие, более не робкие и застенчивые, но властные и дерзкие, не стесняющие это показывать.

Например, Оливия всегда говорила о том, что хочет, так случилось и вечером накануне бала в честь нашей помолвки.

Она вошла в библиотеку и улыбнулась той хищной улыбкой, которая означала только одно. Письмо от дяди получено, а в нём укор и угрозы.

— Я не люблю тебя и не полюблю, — сказал я ей в лицо, когда она попросила помочь расшнуровать лиф корсета.

— Я не прошу любви, просто возьми меня замуж. Я прошу у тебя ребёнка, — ответила она спокойно, пожав плечами.

Села на стол, смахнув мои книги на пол, и бесстыдно раздвинула ноги. Поставила узкую девичью ступню на мой стул, усмехнулась и выгнулась, подставив шею под поцелуи. Ждала. Знала, что не откажусь. И я это знал.

Оливия привлекала меня, завораживала той бездной, которую хранила в груди. Я соединялся с нею, был в меру груб, настолько чтобы ей понравилось, она стонала, обвивая меня ногами. Кричала так, будто я её насилую, и оставляла на моей коже багровые царапины.

Оливия давала страсть, но я был уверен, что делала это неискренне, будто театральная актриса, из кожи вон лезущая, чтобы получить ту роль, на которую не тянет. А мне хотелось спросить о том, что она думает обо всём на самом деле.

— Ты не обязана ему, — ответил я после.

— Обязана.

Она схватила открытый сосуд и отдала ему дыхание, не сводя с меня замутнённых глаз. Я закупорил его заклинанием, оправился и вышел.

В конце концов, это её дело, а меня ждёт Ниара Морихен. Только пока не знает об этом.

3

Ниара

— Вы рады, Ниара? Не бойтесь. Я от вас ни на шаг не отойду! — Берта готовилась к балу, будто к собственной свадьбе.

Платье я заказать не успела, переделала старое, портниха была занята моим нарядом жены бургомистра. А я подумала, что это знак. Нечего выряжаться, будто очу ему понравиться!

Нет, при желании, портниха бы всё бросила и оказала мне честь, но я не настаивала.

Бал был назначен через две недели, так скоро, будто близился конец света или королевский траур, тогда бы балы нельзя было устраивать минимум полгода. И свадьбы играть тоже.

— Отойдёшь ради любви, — упрямо говорила я Берте, не желая переводить разговор на милорда Рикона, который совсем недавно прислал в дом три дюжины пирожных, сотканных из взбитых сливок и подкрашенных розовым порошком.

Жена и дочь бургомистра, а последняя уже смирилась, что у лучшей портнихи платья ей не сшить, придётся обратиться «ко всякому отрепью, не умеющему благопристойно держать иглу в руках», завизжали, завидев кремовые розочки на подложке из бисквита, и отобрали себе половину.

Я же к подарку от этого господина и не притронулась.

— Как вы обо мне думаете! — взвизгнула Берта и поспешно смахнула слезу. Настоящую.

— Я вижу, не слепая, счастья не замажешь!

— Верно, Ниара! Простите! Я такая дурёха, а хоть день да мой! И всё же не отойду от вас, если только милорд вздумает виться да совать свои подарки на глазах всего света! Где это видано, при живой-то невесте!

О том, что Берта гуляет с другим при живом муже, пусть и пьянице, я предпочла умолчать. Как говорят некоторые: «Это совсем иное». Я её ни за что не осуждала, каждый в ответе за себя сам, кто знает, что сделала бы я, окажись в схожей ситуации!

А бал приближался, и мне становилось не по себе, будто иду в ловушку, или давно нахожусь в ней, а кольцо всё сжимается. Я так и не поняла, что это было, на прогулке: то ли туман вызван моим воображением, то ли другие не замечают силы крылатого демона.

Может, и демона-то нет, а есть мужчина, который желает добиться меня ради милостей короля, не упуская при этом из виду невесту, потому как практичный? От подобной продуманности мутило и кололо в груди.

Лёжа ночью без сна, я думала, что так тревожит совесть. Я забыла о женихе, вычеркнула его из памяти, а в сердце для него и раньше не нашлось места! Бедный Орнак! Не верила, что он умер из-за меня, всё это наветы, дабы внушить мне чувство вины, заставить действовать так, как нужно другим.

Я даже написала очередное расстроенное письмо отцу, чтобы он прислал подробные сведения о прабабке, на которую я похожа, но он отделался туманными намёками, перемешанными со слухами, за всем этим проступало нежелание говорить.

И я знала, кто мне поможет. Не хотела к ней обращаться с подобным, но раз дело такое, требовалась помощь матери.

Матушка прислала письмо по срочной почте. Три листа, исписанных мелким каллиграфическим почерком, на них маман отвела душу, должно быть, и перечитывала вслух сёстрам, чтобы возродить давно минувшее и напомнить им о том, как трудно быть ведьмой.

Вот и моя прабабка, Геранта Морихен, удостоилась чести быть женой уважаемого человека, а всё немоглось ей, свербело и болело в разных местах, имела любовника из захудалого рода. Добро бы ещё из знатного!

Тот потом и погиб по приказу короля или потому, что рухнул его замок, на ремонт которого у представителя обнищавшей семьи денег не было, а у женщины звонкие монеты или шелестящие купюры брать не положено.

Геранта эта грустила, убивалась, ребёнка носила от мужа, а поговаривали, что от любовника, но ко всеобщему облегчению, ребёнок умер вскорости после рождения.

Геранта родила ещё парочку, но тут уж точно от мужа, потому что тот заточил принцессу в доме под надзором, приставив только старух-приживалок, потом простил неверную, позволил ей выезжать в свет, да она всё грустила и чахла. Балы разлюбила, смотрела на всех, точно сипуха, исподлобья, танцевала неохотно, сплетничать и веселиться перестала. Набегали периоды, когда она принималась хохотать, кружиться в вальсе, будто ужаленная, всё никак не хотела остыть, и муж радовался, дарил подарки. Баловал, стало быть.

Это уже потом поняли все, что неспроста так. Это болезнь захватила ум ведьмы, она стала пропадать по ночам, находили Геранту в парке, снимали с деревьев, пришлось заточить в доме, чтобы семью и страну не позорила.

Так она что удумала: все камины запретила топить, морозила домашних, пока её в деревню не увезли, там и померла в стылой спальне, пытаясь колдовать и крича что-то о стене огня. О чудовище, рождённом из пламени, которое пожрёт её потомков.