Ночная Сторона Длинного Солнца - Вулф Джин Родман - Страница 9

— Нет, — повторил Шелк.

— Спиц[21], — отчетливо сказал маленький катахрест. — Гажь спиц, ты, блох пчёл[22].

— Не называй меня плохим человеком. — Узкое лезвие скользнуло в проволочную клетку, и продавец ткнул кончиком ножа в крошечный розовый нос катахреста. — Почтенного авгура не интересует никакая глупая птица, ты, маленький блохастый сосунок. — Он с надеждой посмотрел на Шелка. — Или интересует, а, патера? У меня есть и говорящая птица. Естественно, она не выглядит в точности, как ребенок. Но она хорошо говорит — ценное животное.

Шелк заколебался.

— Печень блох спиц[23], — злобно сказал ему катахрест, схватившись за сетку своей клетки. — Взад![24] — Он потряс сетку коготками — черными и острыми, как булавки, — появившимися на кончиках его белых лапок. — Блох спиц![25] — повторил он. — Блох клёв[26]!

В последний раз бог говорил через Священное Окно старого мантейона на Солнечной улице задолго до того, как Шелк родился, и слова катахреста были предзнаменованием, вне всякого сомнения: такие пророческие фразы боги вставляют временами в самый банальный разговор при помощи способов, которые ни одно простое человеческое существо не может даже надеяться понять.

Спокойно, как только мог, Шелк сказал:

— Давай, покажи мне твою говорящую птицу. Поскольку я здесь, я вполне могу посмотреть на нее. — Он взглянул на сузившееся солнце, как если бы собирался уходить. — Но вскоре мне надо возвращаться.

— Это ночная клушица, патера, — сказал ему продавец. — Единственная ночная клушица, которую я приобрел в этом году. — Тут же из-под стола появилась клетка. Птица, замкнутая в ней, оказалась большой и блестяще-черной, с ярко-красными ногами и пучком розовых перьев на горле; «блох клёв» из предсказания катахреста оказался сердитым багровым клювом, длинным и острым.

— Она говорит? — спросил Шелк, хотя уже решил купить птицу, говорит она или нет.

— Они все говорят, патера, — уверил его продавец, — все ночные клушицы. Видишь ли, они учатся друг от друга там, где живут, в болотах вокруг Палустрии. У меня и раньше было несколько штук, но эта говорит лучше, чем большинство из них, судя по тому, что я слышал.

Шелк внимательно изучил птицу. То, что маленький оранжево-белый катахрест мог говорить, было весьма ожидаемо: несмотря на мех, он, на самом деле, очень напоминал ребенка. Но в этой унылой птице не было ничего такого. Скорее она походила на большую ворону.

— Кто-то научил первого из них говорить еще во времена короткого солнца, — объяснил продавец. — Во всяком случае, так говорится в истории, которую о них рассказывают. Мне-то кажется, что он устал слушать его тарабарщину и позволил ему уйти — или, могет быть, дал улететь, поскольку у них есть для этого клевые крылья, — и тот почапал домой и научил остальных. Я купил его у одного охотника на птиц, который пришел с юга. В последний фэадень, неделю назад. Отдал за него карту.

Шелк усмехнулся:

— У тебя прекрасный язык для лжеца, сын мой, но дела выдают тебя с головой. Ты заплатил самое большее десять битов. Ты это имел в виду?

Продавец почувствовал добычу, и его глаза заблестели.

— Ну, я не мог дать ему уйти с полной картой, верно, патера? Я бы потерял на этом, и именно тогда, когда отчаянно нуждаюсь в бабках. Но ты посмотри на птицу. Молодая и подходящая, как раз такая, какую ты просил, и выросшая в дикой природе. И он привез ее прямо из Палустрии. Сегодня на рынке птица обойдется тебе в карту — и ни одним битом меньше, а могет быть и больше. Одна клетка будет тебе стоить двадцать или тридцать битов.

— Ага! — воскликнул Шелк, потирая руки. — Значит, клетка входит в цену?

Клюв ночной клушицы громко щелкнул, и она пробормотала:

— Нет, нет.

— Вот, патера! — Продавец был готов запрыгать от радости. — Слышал? Понимает все, о чем мы говорили. Знает, почему ты хочешь ее! Карта, патера. Полная карта, и я не уступлю ни одного бита, не могу себе позволить. Но ты отдай мне то, что я заплатил охотнику, и птица твоя, прекрасная жертва, от которой не отказался бы сам Пролокьютор, и всего за одну маленькую карту.

Шелк сделал вид, что думает, опять посмотрел на солнце, потом на пыльный переполненный рынок. Гвардейцы в зеленой форме прокладывали себе дорогу через толпу, расчищая путь рукоятками карабинов; без сомнения, они преследовали того самого юнца, на которого Шелк обратил внимание раньше.

— Эта птица тоже краденая, верно? — спросил Шелк. — Иначе ты бы не держал ее под столом вместе с катахрестом. Наверняка ты угрожал бедняге, который продал ее тебе. «Настучу прыгунам», ты так ему сказал, сын мой?

Продавец отвел глаза.

— Я не самый головастый пацан, но с тех пор, как меня перевели в этот мантейон, я немного выучил язык воров. Это означает, что ты угрожал сообщить о нем гражданской гвардии, верно? Предположим, что сейчас я угрожаю тебе тем же самым. Это будет более чем справедливо, наверняка.

Продавец наклонился к Шелку, как раньше, его голова склонилась набок, как будто он был птицей, хотя, возможно, чтобы не дышать прямо в лицо чесноком, которым от него несло.

— Это только для того, чтобы они подумали, будто мы заключили сделку, патера. А ты заключишь, зуб даю.

Уже настал час для собрания в палестре, когда Шелк вернулся с ночной клушицей. Поспешное жертвоприношение, решил он, может быть хуже, чем никакое, и живая птица станет разорительным развлечением. В доме авгура были двери, выходившие на Солнечную и Серебряную улицы, но он держал их закрытыми на засов, как и патера Щука. Шелк вошел в ворота сада, прошел по посыпанной гравием дорожке между западной стеной мантейона и больной смоковницей, повернул налево между виноградной беседкой и огородом майтеры Мрамор и взобрался по маленькой лестнице в дом, перепрыгивая через разрушенные ступеньки. Открыв дверь кухни, он поставил клетку с птицей на шаткий деревянный стол и стал энергично работать помпой, пока не пошла холодная и чистая вода; налив полную чашку, он оставил ее в пределах досягаемости большого багрового клюва. И тут же услышал, как воспитанники идут в мантейон. Пригладив волосы мокрой рукой, он помчался побеседовать с ними на исходе дня.

Низкая дверь в задней стене мантейона была открыта, для вентиляции. Шелк прошел через нее, поднялся по короткой лестнице, чьи ступеньки были скошены и выщерблены торопливыми ногами многих поколений авгуров, и вошел в темное святилище за Священным Окном. Все еще думая о рынке и угрюмой черной птице, которую он оставил на кухне, и, одновременно, роясь в памяти, пытаясь найти что-нибудь по-настоящему важное, достойное быть сказанным семидесяти трем ученикам в возрасте от восьми до шестнадцати, Шелк проверил память и регистры Священного Окна. Все было пусто. Неужели Великий Пас действительно появлялся в этом самом Окне? Как и любой другой бог? Неужели Великий Пас, как часто утверждал патера Щука, как-то раз поздравил и приободрил его, потребовав, чтобы он был готов к часу (который скоро придет, или, во всяком случае, Пас намекнул на это), когда нынешний виток закончится, останется позади?

Такое казалось невозможным. Проверив соединения угловатой рукояткой полого креста, который он носил на шее, Шелк истово помолился; потом — осторожно переступив через извивающийся главный кабель, на чью изоляцию больше нельзя было полагаться — глубоко вздохнул и занял место за треснувшим амбионом[27], рядом с Окном, там, где так много раз стоял патера Щука.

Где Щука спит сейчас, добрый старик, верный старый служитель, который так плохо спал, который клевал носом мгновение-другое — только мгновение-другое! — над каждым блюдом, которое они делили? Который обижал и любил, одновременно, высокого юного аколита, навязанного ему после многих лет, многих медленных десятилетий, прожитых в одиночестве, и которого, в конце концов, он полюбил так, как того любила только мать.