Только не|мы (СИ) - Толич Игорь - Страница 51

— Возможно, здесь слишком шумно, — я оглядела мальчишек и девчонок, беспрерывно бегающих по игровой комнате.

Ёлка уже была убрана, пространство стало просторнее и как-то серее, но для детей праздники случались не тогда, когда переворачивался календарь, а когда кто-то приезжал в гости. Ко мне то и дело кто-нибудь подбегал и пытался завлечь в свою игру. Я привезла детям краски для аквагрима, и меня тут же исписали ими от ушей до подбородка. К счастью, грим смылся легко. И теперь дети забавлялись красками друг с другом. А мне дали возможность пообщаться с Еленой.

— Да, Илзе, — сказала воспитательница, — Валдису необходимо тихое место. Чем тише — тем лучше. Он не понимает музыку, не умеет веселиться. И, конечно, ему тяжело здесь, но мы не можем себе позволить выделить ему отдельные условия, вы же понимаете.

— Понимаю.

Я вздохнула и поехала домой.

После визита в приют мне сделалось грустно, впервые после длительного очарования жизнью. Но грустила я не о себе, и потому не знала, как правильно объяснить Андрису, что меня тревожит.

Однако, когда он заявил, что снова едет к Алексису в Дрезден, мне захотелось взбунтовать.

— Почему сейчас, Андрис? — недоумевала я, уверенная, что кипение моё совершенно незаметно.

— Илзе, ты чем-то расстроена?

— Да, я расстроена! — почти прокричала я. — Расстроена тем, что ты вновь уезжаешь.

— Но я ведь говорил тебе…

— Да, конечно, — смягчилась я. — Прости.

— Илзе, скажи мне, — попросил Андрис, садясь рядом со мной на диван в гостиной, который слышал большинство наших разговоров и даже немного просел под их тяжестью, — ты беснуешься не из-за моего отъезда, ведь так?

— Андрис… — замялась я. — Андрис, ты обещал, что мы с тобой обсудим тему, которую я поднимала перед Рождеством. Но мы так и не поговорили. И это не даёт мне покоя.

Помолчав и отмотав в памяти произошедшие события, Андрис, очевидно, вспомнил, о какой незавершённой беседе шла речь. Он вобрал побольше воздуха в лёгкие и заговорил:

— Илзе, я надеюсь, ты понимаешь, что ответственность, которую ты возлагаешь на себя шефством над ребёнком, ни в коем случае нельзя путать с баловством или временным увлечением? Люди — не игрушки. Тем более, маленькие люди, потому что их жизнь, их душа почти всецело зависят от того, как поведут себя с ними взрослые. Ребёнок из детского дома уже живёт с предательством в груди. И чем меньше человек, тем больше в сравнении с ним дыра от этого предательства. Второе предательство, подобное первому, разотрёт в порошок сознание ребёнка.

— Андрис, я это понимаю. Я слишком хорошо это понимаю.

— Я знаю, Илзе. Я верю тебе. И я верю в тебя. Но понимаешь ли ты также, что тебе самой придётся взять на себя боль этого ребёнка? Конечно, я буду рядом. Насколько смогу. Однако мой порыв намного слабее твоего изначально. Я не чувствую и никогда не чувствовал в себе столько силы, чтобы взять на себя воспитание маленького человека. А в тебе это есть. Но сможешь ли ты вынести этот крест?

— Да, — с готовностью ответила я. — Да, Андрис. Да! Я смогу.

Он вздохнул. Мне показалось, что с самого начала Андрис знал мой ответ, но внутренне молился, чтобы я ответила иначе.

— Это огромная жертва, Илзе, — сказал Андрис. — Я согласен на неё, если ты станешь счастливее.

— Обязательно, обязательно стану!

Видя мою горячность, Андрис улыбнулся. И глаза его, подёрнутые серой дымкой, посветлели и очистились. Андрис обнял меня. Мы просидели, обнявшись, долго-долго.

Мне хотелось плакать, но я боялась смутить мужа своими слезами, особенно, когда он произнёс, глухо и пламенно:

— Теперь нам нужно быть вдвойне сильными. А лучше втройне. Слишком много сил у нас уже не будет.

— Почему? — едва не всхлипнула я.

— Потому что мы намеренно отказываемся от слабости.

Андрис разжал объятья и посмотрел на меня совсем иным взглядом. Он гордился мной — это единственное, что я поняла, но мне было достаточно и этого, чтобы сказать ему последнее, о чём я умолчала:

— Его зовут Валдис. Он аутист. Он очень замкнутый и сторонится общения с людьми.

— Сколько ему лет? — спросил Андрис.

— Семь.

— Семь… Как я понимаю, он не учится в школе?

— Нет.

— Хорошо, — удивительно бодро отозвался Андрис. — Значит, его можно учить дома, когда дадут разрешение на опекунство. Мама тоже учила меня дома некоторое время. Потом я всё-таки пошёл в школу. Но не сразу.

— А почему тебя учили дома?

Андрис пожал плечами:

— Я не любил общаться со сверстниками. Общение с людьми понравилось мне много позже. Так что я не вижу проблемы в том, чтобы какое-то время Валдис обучался на дому.

— Но в его случае, возможно, он никогда не пойдёт на контакт и никогда не сможет ходить в обычную школу.

— Всё возможно. И тут бесполезно гадать. Так или иначе, ты уже выбрала этого мальчика. Значит, у тебя на то были причины.

— Причины… — я задумалась на некоторое время и ответила: — Нет, никаких причин не было. Я просто его полюбила.

— Это тоже причина, — улыбнулся Андрис. — И самая главная из всех.

Мы порешили на том, что пока Андрис будет в отъезде, я подам прошение на шефство, которое должно было продлиться в течении нескольких месяцев. За это время под наблюдением воспитателей я, Андрис и Валдис должны наладить контакт, насколько это возможно. Я понимала, что уже на этом этапе неизбежно возникнут сложности, но подготовиться ко всему никогда не выходит. Всё в той или иной степени — лотерея. И, конечно, я мечтала в неё выиграть.

Моё прошение рассмотрели довольно быстро и пригласили на собеседование к директору детского дома. Андрис и я явились сразу, как только он вернулся в Ригу. На собеседовании нам задавали весьма банальные вопросы, являвшиеся, по сути, чистой формальностью. Мы и так уже знали, что нас допустят к шефству, но всё равно волновались и вели себя нарочито спокойно.

Андрис держал подбородок неподвижно и чересчур высоко, внимая скупой лекции о том, какое трудное и важное бремя нас ждёт впереди, что нужно призвать на помощь бога и непоколебимо верить в собственные силы. Он не перебивал директоршу и кивал в нужные моменты, молчаливо соглашаяся с ней, но за всё время беседы едва ли проронил три-четыре фразы.

Было заметно, что дирекция не столько обеспокоена нашим заявлением, сколько польщена, потому как сам Эглитис кунгс не просто почтил своим присутствием неприметный сиротский дом, а возложил на себя ответственность за жизнь одного из воспитанников.

— Одного из самых трудных воспитанников, — подчеркнула директорша, пытаясь уловить в наших лицах толику сомнения. — Аутизм — непростая болезнь, изученная на данный момент поверхностно. Потому что в каждом конкретном случае она проявляется по-разному. Нет двух одинаковых аутистов. Валдис очень закрыт. Но есть надежда, что он станет более отзывчив в семейной атмосфере.

Нас повели на первое знакомство. Строго говоря, первым оно было только для Андриса, но я тоже шла, преисполненная самых волнительных чувств, будто ступала на неизведанную тропу, которая начиналась прямо сейчас, а уводила туда, откуда нет выхода, и неизвестная конечная точка.

Валдис зашёл в комнату для бесед, отделённую от общего пространства, и огляделся. На нём был чёрный мягкий костюм, состоящий из брюк и кофты с капюшоном. Белые волосы спускались ниже плеч и лежали на контрастной ткани, напоминая о его любимых зебрах. Для своего возраста Валдис был достаточно высок, а мягкие черты лица не по-детски складывались в строгое выражение, от которого при первом взгляде пробегали мурашки.

Его посадили за стол вместе со мной и Андрисом. С нами также была Елена, которая объяснила мальчику, что мы хотим познакомиться с ним поближе, и будет хорошо, если мы понравимся друг другу.

Валдис глядел безучастно. Казалось, слова абсолютно не проникают в него, но я уже знала, что так он реагирует всегда. Он окинул поверхностным взором меня и Андриса, задержавшись на моём лице на секунду дольше. А затем просто сидел на стуле и не шевелился.