Дело советника криминальной полиции - Фукс Ладислав - Страница 50

Снова вспомнились слова Вани:

“Его бы не казнили”.

“Его бы казнили, — слышал он свой ответ, — или приговорили пожизненно, а это одно и то же. Он был совершеннолетний. Зато спасена честь. А мерзавцу из Брюсселя не помогло бы то, что не он убил мальчика из Оттингена. За убийства в Кнеппбурге и Цорне его повесили бы все равно”.

Он снова слышал, как благодарит Ваню за помощь и говорит:

“Дело закрыто, я ухожу…”

Советник вынул из ящика письмо на меловой бумаге в конверте со вчерашней датой. Шел первый час ночи, и он исправил “5 апреля” на “6”. Нет смысла переписывать все. Утром министр, как только получит письмо, выразит свое глубочайшее сострадание и даже постарается тактично уговорить поработать еще немного, хоть они никогда не любили друг друга. В конце концов министр примет отставку. Он больше не может возглавлять полицию. После трагедии, постигшей сына, это исключено. После ужасающей трагедии, известной только ему и Ване, служить совершенно невозможно.

Зазвонил телефон. Полицейский врач сообщил из подвального этажа, что Стопек отравился сильным ядом, действующим спустя примерно час после приема. Хойман позвонил инспектору Мелку и успокоил его:

— Не волнуйтесь, инспектор, какие могут быть угрызения совести из-за мерзавца, не заслуживающего права на жизнь. Я имею в виду сержанта Амброза и Рота, который переодевался пьянчужкой, — это ведь они обыскивали карманы арестанта и не заметили яда, где-то им припрятанного.

Совершенно обессиленный, Хойман закрыл глаза.

Через час после возвращения Вани из деревни Мерклин, когда тело сына привезли в город, Хойман вызвал шофера и поехал домой.

Было темно и безлюдно, но утро приближалось, скоро должен наступить рассвет. Хойман знал, что вот-вот заработают типографии по всей стране, выйдут специальные утренние выпуски, перед его глазами всплывали аршинные заголовки на первых полосах, жирно набранные подзаголовки, появятся, возможно, и первые снимки лесной опушки с поваленной сосной.

…Четвертая жертва детоубийцы — сын главного советника криминальной полиции Хоймана…

…Брикциус арестован 5 апреля…

…Брикциус совершил в тюрьме самоубийство…

Подъезжали к дому. В одном из окон Бернарда Растера горел свет. Растер собирается в поездку, но не в Оттинген, там работа закончена. У Хоймана царила полная тишина и темнота. Спал наверху полковник Зайбт, понятия не имея о том, что случилось. Спал камердинер, который честно служил ему и заботился о коллекции оружия, спала экономка Бетти, они ничего не подозревали.

Хойман прошел по темному холлу. Когда поравнялся с псевдоантичной консолью, белеющей в темноте, телефон коротко звякнул. Случается.

В кабинете Хойман вынул из кармана фляжку, из которой Стопек пил воду, и бросил в корзину. Две гильзы и пулю спрятал в ящик. Положил на стол билет метро, очки в черной оправе и накладные усы. Очки и билет оставил на столе, а усы взяд с собой в комнату сына. Войдя, зажег ночник. На столе лежала автодорожная карта и лист бумаги с заметками. Хойман нашел в шкафу старый темнозеленый плащ — Вики носил его очень редко, — старые перчатки и спустился в подвал. Полил плащ бензином и вместе с усами и перчатками спалил в старой железной печке. Из подвала Хойман ушел, когда в печке оставался один пепел, а на дворе светало.

Тяжело поднялся по лестнице, вспоминая генерала Мейербаха, который много лет назад учил его стрелять в подвалах и во дворе замка Бук. Вспомнил вдову генерала в шляпе и брюссельских кружевах. Бывших товарищей — Ценгера, Гётца, Дессеффи… Входя к себе, услышал шаги наверху — полковник встал. Но у Хоймана еще спали. Вернулся в кабинет, опустился в кресло.

На улице совсем рассвело, ничего удивительного, весной дни длинные.

Вспомнил сына Марта, который, хоть и жив, потерян для него, вспомнил покойную жену…

Страшное дело: вот-вот принесут из морга пакетик — золотые часы, подарок Бартоломея Пирэ…

Ужасно!.. Это не ночной кошмар. Справедливость торжествует!..

Совесть его чиста, как и прежде, но одновременно теперь он запятнан раз и навсегда. Наказан, как мало кто из людей. Зато спас честь семьи, сохранил светлую память о сыне. Нет, совесть его чиста.

А стоило идти на такой ужас, абсолютный мрак, смертельную пустоту ради чистой совести? Можно до конца дней своих уверять самого себя, что не изменил служебному долгу, был верен миссии, до конца стоял на страже закона, всегда добивался справедливости, вынес все, что уготовила ему судьба, и делу своему отдавался без остатка… Но исполнил ли он отцовский долг, который тоже возложен был на него судьбой, исполнил ли тот долг, смысл которого в обычные слова не укладывается?..

Солнце стояло высоко, когда Хойман, измученный усталостью и горем, на минуту забылся.

А в это время остальные обитатели вилл, юный Пирэ и учащиеся седьмого класса гимназии, носящей имя великого педагога, только-только начали просыпаться.