Чужбина с ангельским ликом (СИ) - Кольцова Лариса - Страница 134

А в тот день Ола утешала её, как будто это мама только что тонула и захлёбывалась.

— Не поймала рыбку своим глупым ртом? — смеясь сквозь слёзы, спросила мама. — Может, и обедать не пойдём? Наелась уже?

Олу подташнивало от избытка воды в желудке, и есть не хотелось. Она легла на песок и закрыла глаза. В ушах тоже, казалось, булькает вода. Мама повернула её на живот, и Олу вырвало водой. Стало легче. Мама велела нагнуть голову и потрясти ею, чтобы вода вышла из ушей. Что она тоже покорно исполнила.

— Почему ты назвала меня простолюдинкой?

— Я рассердилась. Ты же понимаешь? Ты упорно не желаешь учиться плаванию. Все аристократки должны овладеть умением держаться на воде, как надводные птицы. А ты ленишься. Няня жаловалась, что ты боишься воды.

— Вода страшная. Я её боюсь. Мне часто снится, что я тону, но это ещё страшнее бывает, чем сейчас. Во сне меня никто не спасает. И я гибну. А вода из зелёной делается вдруг чёрной трясиной. Как в том болоте, знаешь…

И тут Ола замолчала, поняв, что едва не выдала няню. Няня брала её однажды в дремучий лес на границе с подлинными джунглями. Там она искала целебные и колдовские коренья для заговоров, а Оле разрешила нарвать чудесных и пахучих цветов, что росли прямо из стволов толстых деревьев, таясь в кожистых пёстрых розетках листьев. Няня говорила, что они питаются тою влагой, что сохраняется в порах коры деревьев, они селятся в трещинах этой коры. Цветы поражали радужной окраской, голубовато-фиолетовой, жёлтой, розовато-белой и оранжевой. Но маме няня запретила говорить об их совместных вылазках на границы пустынных джунглей, иначе мама бы рассердилась и выгнала няню за самовольство. В джунглях водились не только звери, но и бродячие страшные люди. Как-то они набрели на жуткое дымчато-сизое болото, отчасти замаскированное нежной травой и даже лиловыми венчиками мясистых цветов.

— Стоит упасть туда и затянет, засосёт в трясину. — Няня с усилием подняла и бросила туда толстый сук, но он и не думал тонуть, плавал на поверхности. — Видишь, он тяжёлый, а не тонет, потому что он деревянный. Не живой. Дух Трясины утягивает только то, что имеет в себе жизнь. Вот если бы был человек. Многие люди гибнут в трясинах. Провалятся по пояс, а их засасывает полностью. Жидкая вонючая грязь душит их постепенно… Дух Трясины — тёмный насильник.

— Пойдём, страшно! — девочка не хотела и представлять себе, как это — погибать в трясине.

— Один мальчик, но давно это было, — продолжала бестолковая нянька, — пошёл в лес. Хотел набрать сладких ягод и плодов. Они жили бедно, и часто нечем было полакомиться. Не то чтобы не хватало рыбы, овощей или лепёшек, но хотелось же и вкусненького, как и всем людям. И вот нет его и нет. А потом нашли его баул у болота и поняли, что он там пропал. Потому что на острове посреди этой западни рос кустарник с заманчиво сладкими и фиолетовыми плодами. Когда их берёшь в руки, кажется, что на них кто-то дышал, они словно подёрнуты туманом, и от их запаха кружится голова, до того они вкусны. Редкость. Даже на рынке не всегда их найдёшь. Любят эти кустарники отчего-то болотистые и низкие места. Западня, одним словом. Только редкие умельцы их и собирают. И продают дорого. Да к тому же они дарят красочные сновидения, если их поешь на ночь, и исцеление тому, кто болен. Вот ведь штука какая подлая, эта природа. Тут же убивает, тут же исцеляет и кормит. Всё так перемешано вокруг.

— Няня, я никогда тебя не выдам. Не бойся. Только не надо про мальчика, который погиб в трясине. Никогда больше не рассказывай о смерти. Я не хочу, чтобы она была!

— «Хочу, не хочу». От этого она не исчезнет из мира. И мальчиков таких и не счесть, что погибли, не вкусив в жизни ничего. Только вот думаю, какая разница-то, если смерть стирает всех одинаково, и тех, кто наполнен днями до отказа, и тех, кто ничего ещё не изведал?

— Как его звали? Того мальчика?

— Сирт. Он был… — няня как будто поперхнулась, — мой братишка.

— Ты страдала?

— Конечно. С тех пор я не люблю фиолетовых плодов, растущих на заболоченных низинах. И ты их не люби. Они напоены болотным дурманом, неким насилием над человеком и его желаниями. Я умею готовить из них любовный напиток — приворот. Для этого надо собирать их переспелыми, когда сами кусты уже сбрасывают листву. В оставшихся после налёта птиц плодах накапливаются соки, возбуждающие любовное влечение. Но для этого их надо собирать, когда оба спутника войдут в полную фазу, потом варить три часа и добавлять сладкое и густое варево по большой столовой ложке в бокал чистой воды, набранной из проточного источника. Сладкое варево, растворяясь в воде, не только обеззараживает её, но и делает магической по своему воздействию на того, кого ты хочешь заполучить. Но при этом надо помнить, что душу таким образом не заполучишь, как ни старайся. Только сильное временное влечение.

— Влечение к чему?

— Как тебе и сказать? Понимаешь, хочет женщина ребенка от красавца, а муж ей не мил, к примеру. Она может расположить на время к себе того, кто желанен, заиметь от него ребёнка. А остальное ей не важно. Муж ни о чём не догадается. Она же не скажет ему ничего. Он же будет рад тому, что ребёнок настолько хорош, будет им гордиться. Такое сплошь и рядом происходит. Даже у вас, аристократов. У вас особенно это часто происходит.

— То есть? Мама родила меня от красавца, которого она опоила фиолетовыми плодами с болот? Хочешь это сказать?

— С чего ты взяла? — возмутилась няня, — маме-то зачем? Она любит отца, да он и хорош собой. Особенно был в молодости. Сейчас-то поизносился. Увы, моя детка, наше телесное одеяние настолько непрочно. И только в молодости кажется, что ему износу не будет.

Ола смотрела в морщинистое и тёмное лицо любимой няни. Но насколько она была и стара? Её глаза горели совсем молодым огнём при взгляде на красивых мужчин. Её ноги были неутомимы в дальних прогулках — Ола уставала, а она нет, её всегдашняя домашняя суета быстра и незаметна, а плоды этой суеты всегда были налицо. Ола накормлена и весела, её просторная комната блестела и сияла чистотой, а зелёные, красные и жёлтые витражи на вытянутых от пола к самому потолку окнах сверкали в утренние и закатные часы, как драгоценные миражи страны Надмирного Света, как его нетленные сады, открытые взорам счастливцев, проживших праведную жизнь на Паралее. И птицы, поющие в садах и лесах, окружающих их огромный дом и весь их аристократический закрытый городок, тоже казались в такие минуты божественными.

— Но он не любит её.

— Надеюсь, ты узнаешь взаимность, — вздыхала няня, — когда вырастешь, а это, скажу тебе, для нас женщин главное в жизни. После детей, разумеется… Только няня знала, на что Ола пошла ради сближения с Ар-Сеном. Няня, мало изменившаяся с времён её детства, отговаривала её от затеи с фиолетовыми плодами.

— Ты настолько прекрасна, детка моя, зачем тебе противоестественное влечение того, кому ты и так нужна? А если нет, то ты ещё дождёшься своей судьбы, — и плакала, пряча слёзы в подол туники, как это делают простолюдинки. Столько лет живя рядом с утончёнными аристократами, она так и осталась простой в своих проявлениях, общаясь только с Олой и прислугой в доме. Для прочих няня была частью интерьера дома. Как и прочая обслуга, пусть и одушевлённой, но обезличенной. Как экзотичные птицы джунглей, поющие в стеклянных и полукруглых нишах, где цвели и оплетали сложные деревянные конструкции густые и такие же экзотичные растения. Прочие это — отец, мама, братья, гости и друзья братьев. Но просьбу, вернее, приказ Олы няня исполнила. Она пошла в опасное путешествие в самое преддверие джунглей, в такую ночь, когда произошло двойное и полное появление спутников над Паралеей перед самым сезоном затяжных осенних дождей, и от этого было светло среди садов и лесов, сбросивших отжившую уставшую листву. Но в джунглях вряд ли было настолько светло, и было там небезопасно. Няня всё своё детство и юность провела в тех краях на лесных окраинах страны, она и в полной тьме могла бы найти дорогу к тому болоту, где погиб её младший брат. Как должно быть ей было страшно!