Золотой трон (ЛП) - Джонсон Джули - Страница 37

— Как я слышала, эта конкретная компания — храбрые люди с Первой станции — особенно сплоченная. Будь то обеды в горшочках по пятницам или летние барбекю в доме шефа Йоханссона у озера, участие в дополнительных тренировках по медицинской эвакуации или появление в местном детском саду, чтобы сделать пожарные учения менее страшными для шестилетних детей… очевидно, что работа, которую вы здесь делаете, выходит далеко за рамки простого служебного долга. — Моя улыбка расширяется. Щелкают затворы фотоаппаратов. — Я не могу представить себе более достойную группу для получения признания короля. И для меня большая честь быть тем, кто вручит всем вам Национальную медаль «За доблесть» за вашу службу короне и стране.

Аплодисменты наполняют воздух, когда я выхожу из-за подиума и подхожу к столу справа от меня, где в ожидании сидят двадцать маленьких черных коробочек. Симмс парит рядом с ним, серьезно кивая. Я радостно улыбаюсь ему, и он вздрагивает, не привыкший к такому проявлению фамильярности.

Если бы это был кто-то другой, я бы сказала ему, чтобы он расслабился. Но это Симмс. Через двадцать лет он, вероятно, все еще будет обращаться ко мне по моему полному королевскому титулу.

Двадцать лет спустя.

Ух ты.

Этой мысли почти достаточно, чтобы заставить меня потерять равновесие. Я не знаю точно, когда я начала воспринимать свою роль принцессы как постоянную; не знаю точно, в какой момент все перешло от временного состояния дел к просто…

Мою жизнь.

Это моя жизнь, сейчас.

Раньше я смотрела в будущее и видела четкий набор целей. Окончить колледж с дипломом психолога. Пройти стажировку. Открыть собственную практику. Найти хорошего мужчину, с которым можно остепениться и когда-нибудь, возможно, завести собственную семью.

Теперь, когда я смотрю вперед, я не вижу ничего из этого. Мое будущее — это один большой, жирный вопросительный знак с короной на вершине. Тем не менее, в какой-то момент идея быть принцессой перестала пугать меня до смерти и стала казаться…

Не совсем отстойной.

Не поймите меня неправильно, я по-прежнему не являюсь большой поклонницей постоянных папарацци или полного отсутствия личной жизни. Я бы продала свою левую почку, если бы это означало, что мне больше никогда не придется посещать чаепития с Эвой, Октавией и другими аристократическими сплетниками из вежливого общества. Но я солгу, если скажу, что ненавижу все, что связано с моей новой жизнью.

Я ошеломлена тем, что мне действительно нравится каждый день ходить на такие мероприятия, как это, — общаться с людьми со всей страны об их происхождении, узнавать их истории, признавать их достижения. Захватывающе интересно делиться таким количеством человеческого опыта, видеть, как светлеют лица в толпе, когда я останавливаюсь, чтобы обменяться несколькими добрыми словами.

Никогда за миллион лет я бы не подумала, что стану кем-то, кто имеет значение. По крайней мере, не в таких масштабах. Я изучала психологию, потому что хотела помогать людям — по одному, случай за случаем. Когда мне пришлось отказаться от стажировки, я думала, что эта глава моей жизни закрыта навсегда.

Но такие дни, как сегодня… Я начинаю думать, что кронпринцесса Эмилия Ланкастер действительно может что-то изменить. Возможно, не так, как это сделала бы доктор Эмилия Леннокс, но все же что-то изменить.

Может быть, взяв на себя эту новую роль, не обязательно терять все частички того человека, которым я была раньше.

Может быть, я все еще могу помогать людям.

Может быть, я все еще могу творить добро.

Может быть, как сказал Картер, пришло время перестать бояться потерять ту… девушку, которой я когда-то была… и принять перемены. Через огонь, кровь и железо превратить себя в женщину, достаточно сильную, чтобы противостоять этой новой реальности.

Наполненная новым чувством цели, я беру со стола первую коробку. Аудитория аплодирует, когда я перехожу обратно к ожидающим пожарным, их груди вздымаются от гордости, когда они готовятся получить свои награды. Когда я надеваю медаль на шею шефа Йоханссона, взрыв аплодисментов настолько оглушителен, что мои уши не сразу улавливают другой звук, внезапно заполнивший площадь и становящийся громче с каждой секундой.

Это безошибочный гул двигателя.

Какого черта?

Руки застывают в воздухе, я поворачиваю голову, чтобы найти источник шума. Я осматриваю улицу, граничащую с дальним концом площади, и чувствую, как весь мир замирает в замедленной съемке, когда в поле зрения появляется большой грузовик, на полной скорости вылетающий из-за угла.

Моя первая мысль — кто-то, должно быть, потерял контроль над колесом. Конечно, это ужасная авария. Но когда грузовик выскакивает на тротуар и несется прямо на полицейскую баррикаду, окружающую собравшуюся толпу, я чувствую, как кровь превращается в лед в моих жилах.

Это не случайность.

— Берегись! — кричу я, но звук никуда не идет без микрофона, чтобы усилить его. Мое бесполезное предупреждение достигает только тех, кто стоит на сцене, кто стоят рядом со мной в таком же потрясенном ужасе, не сводя глаз с надвигающейся катастрофы.

Раздается громовой удар, когда грузовик врезается в металлические перегородки толпы. Они взлетают в воздух, словно сделанные из алюминиевой фольги, но ничего не делают, чтобы замедлить движение автомобиля. Несколько полицейских бегут к нему с оружием наизготовку, крича, чтобы водитель остановился. Я слышу свист пуль снайперов на крыше — они рикошетят от решетки, разбивают лобовое стекло в паутину.

Тем не менее, грузовик продолжает ехать.

Слишком быстро, чтобы остановиться.

Слишком поздно, чтобы бежать.

Прямо на площадь.

Прямо к толпе.

Пожарные уже спрыгивают с платформы, бегут сломя голову навстречу в отчаянной попытке защитить свои семьи. Люди наконец-то понимают, что что-то не так. Паника накрывает толпу, как цунами, поглощая все.

Я смотрю, как они ищут выход на забаррикадированной площади, но бежать некуда. Некуда бежать. Сами перегородки, призванные обеспечить нашу безопасность, предопределили нашу судьбу. Мы — животные в клетке, загнанные в нее перед закланием.

Проснись, Эмилия.

Проснись, проснись, проснись.

Это, должно быть, очередной кошмар.

Кто-то дергает меня за руку, пытаясь стащить со сцены, но я вырываюсь из их хватки. Я прикована к месту. Я не могу двигаться, не могу дышать, не могу помочь людям внизу. Я могу только смотреть, не в силах остановить это, как грузовик въезжает в толпу. Он прокладывает дорогу через толпу мужчин, женщин и детей, которые всего несколько секунд назад ликовали от радости.

Теперь они кричат от боли и ужаса.

Это не может быть реальностью.

Этого не может быть.

В любой момент я проснусь и обнаружу себя в своей постели в целости и сохранности, и все это окажется лишь дурным сном.

Я моргаю глазами, но не просыпаюсь.

Крики усиливаются. Люди перелезают через барьеры, пригибаются под платформой. Я прихожу в движение, нагибаюсь, чтобы вытащить людей на сцену — одного за другим, столько, сколько удается. Галиция и Риггс по обе стороны от меня делают то же самое.

Этого недостаточно.

Совсем мало.

На земле царит полное столпотворение. Грузовик замедлился, но теперь он плетётся — как будто хочет забрать как можно больше жизней. Когда пожарные, наконец, прорываются через одну из баррикад, появляется проблеск облегчения. Люди начинают выходить на улицу, уходя с пути грузовика. Слезы текут по их лицам, они бегут в безопасное место, прижимая к груди своих детей. Я стараюсь не смотреть на тех, кто не бежит. На тех, кто лежит на земле слишком неподвижно. Оставшиеся позади в след за шинами и ужасом.

Мертвые.

Они мертвы.

— Принцесса, — умоляет Галиция, но ее голос звучит отстраненно. — Мы должны идти сейчас.