Шепот тьмы - Эндрю Келли - Страница 14

9

Делейн не всегда могла услышать гудение в тишине. Когда она впервые потеряла слух и долгое время после этого она слышала только пронзительный звон в ушах. Иногда, уже позже, когда она была уставшей или несосредоточенной, когда она зависала на грани между сном и бодрствованием, пронзительное вибрирование звона в ушах приобретало форму. Звук становился гулом, гул – словом. Ропотом. Вздохом. К тому времени она была слишком взрослой для игр. Порезы на коленях превратились в шрамы. Она перестала рассказывать свои секреты темноте.

– Я сплю, – говорила она себе и закрывала глаза. – Это всего лишь сон.

Сейчас она не спала. Она бодрствовала. Стояла в лесу, солнце позднего вечера падало на деревья. Перед ней был дом.

Святилище.

В целом, это было довольно непритязательное строение. Неровная серая каменная кладка была украшена витражами и увенчана крутой мансардной крышей. Оно напоминало дитя скромной часовни и избушки Бабы-яги – словно не могло решить, то ли ему подать сигнал о призыве к богослужению, то ли отрастить пару куриных ножек и удрать через лес.

Более того, оно говорило с ней.

Гул в голове пронесся по всему телу, протекая через нее рекой звуков. Она попятилась назад по протоптанной тропинке и смотрела, как тьма вытекает через зияющее пространство открытой входной двери. Она бурлила, как шампанское, пенилась на губах, пьянила, зверствовала и манила. Лейн не хотела заходить внутрь.

Она вообще не хотела приходить, но Делейн, как по заказу, превратилась в покладистого человека, и ей не удалось отговорить Адью и Маккензи от того, чтобы они взяли ее с собой, как только она вбила им в голову эту идею.

Внутри она обнаружила Адью, сидящую на прочном дереве, тонувшую в плиссированной вязке своего свитера. Свет стоящей рядом лампы отражался в лазурных волнах ее хиджаба, мерцал во вращающихся гранях ее кулона.

В нескольких футах от нее Маккензи сидела за белым складным столом, лениво перетасовывая колоду карт Таро.

– Ты должна сказать ему, что сделаешь это, – сказала Маккензи, не поднимая глаз.

Делейн остановилась, осматривая ржавую тележку, уставленную изношенными экземплярами полинявших книг в мягких обложках и твердых переплетов. На боку шатко держалась ламинированная табличка: «Не будь мудаком. Если берешь книгу, оставь книгу».

– Сказать, кому и что я буду делать?

– Цена. – Маккензи собрала рассыпавшиеся карты в свою колоду и начала тасовать. – Скажи ему, что будешь заниматься с ним.

Делейн положила экземпляр «Над пропастью во ржи» без обложки на место среди остальных книг. Она никому из них не сказала о предложении Колтона. Лейн старалась не думать об этом вообще – о том, как близко они стояли, как их пальцы почти соприкасались. О его глубоком взгляде. О дрожи в его руках.

– Не смотри на меня так, дорогая. – Маккензи переворачивала карты одну за другой, бегло щелкая, раскладывая их перед собой. Утопленник. Верховная жрица. Любовники. – Я же не читаю твой дневник. Я не могу не видеть эти вещи. Это как чих – приходит из ниоткуда.

– Это вмешательство, – сказала Адья, не отрывая взгляда от кулона. – Ты сорняк. И еще, ты слишком много говоришь.

– Неважно, говорю я или нет. Ты не можешь просто убрать психический блок. Он должен выйти наружу.

– Как заноза, – размышляла Адья.

– Конечно. – Маккензи собрала свои карты. – Как заноза.

Перемешав колоду, она провела ногтем большого пальца по верхней части, угрюмо осматривая ее.

– Кстати, я посмотрела фразу, которую ты записала в блокноте. Non omnis moriar? Это слова поэта Горация. Означают «Я не умру окончательно».

Последовал удар. Звук ослаб, скользнул в сторону. Становясь непонятным. Глубоко в голове Делейн раздался еще один звук. Звонкий, как пение птиц, резкий, как свист, протяжный, как гул.

– Что бы ни пыталось проникнуть в голову Адьи, – сказала Маккензи, звуча так, словно говорила под водой, – у него довольно сильный лозунг.

Звон между ушами Делейн достиг такого пика, что у нее задрожали глаза. Она сжала переносицу и медленно выдохнула, с каждой минутой все больше жалея об этой экскурсии.

– Я пойду осмотрюсь, – сказала она, уже направляясь вглубь пустого здания. Маккензи позвала ее за собой, но она быстро скрылась из виду, пройдя под аркой, обрамленной веретеном, входя в сводчатый навес самого большого внутреннего помещения.

Здесь угасающий свет падал сквозь решетки тонкими струйками цвета мерло, окрашивая всю комнату в красный цвет. На полу выстроился ряд жестяных банок, каждая из которых была набита письменными принадлежностями. Рядом в перевернутом ящике из-под молока стояла банка для ругательств, на которой кто-то написал слово fubar. Стакан был набит мелочью. Стены были исписаны, и, подойдя ближе, она увидела, что это были имена. Она включила фонарик на своем телефоне и просканировала список, проводя пальцами по граффити, пока не дошла до нескольких имен, которые узнала. Эрик Хейс был написан перманентным маркером, буква «Э» была значительно больше остальных. Рядом с его именем стоял номер. Следом некий Джулиан Гузман нацарапал свое имя и соответствующий номер в виде куриных следов. Под ним стояло имя, которое она знала, почерк был до ужаса одинаковым.

Колтон Прайс.

Она проследила за буквами, проведя кончиком пальца по аккуратной косой линии буквы «л», кропотливой черточке «й», осторожной петле нуля рядом с ней. Странно, что она неделями вращалась вокруг него по орбите, а теперь столкнулась с ним самым необычным образом. После того, как каждое утро он оставался невозмутимым, его внезапное предложение помочь ей с курсовой работой было похоже на удар плетью, головокружительный и неопределенный. И все же ее успеваемость падала. Стипендия была под угрозой. В кампусе, полном необычных студентов, она быстро становилась кем-то совершенно обычным. Она была всего в нескольких тройках с минусом от того, чтобы вылететь из университета.

Лейн была не в том положении, чтобы отказаться от его предложения.

Она опустилась на пол и черкнула перманентным маркером из помятой жестяной банки. Свет от ее телефона окрасил список в бледный серебристый цвет. По собственной инициативе она добавила свое имя рядом с именем Колтона. Когда она наклонилась, чтобы подуть на еще влажные чернила, ее взгляд остановился на имени прямо под ними.

Имя Нейт Шиллер, написанное пышным почерком, который был скорее похож на произведение искусства, чем на автограф.

«Это я», – раздался голос прямо за ее спиной.

Она вскрикнула, выронив телефон и маркер. Она увидела собеседника, распростертого на потертом кресле лососевого цвета, его руки лежали на согнутых коленях. Бледные, беспорядочные кудри выбились из-под капюшона, и отсюда она могла видеть белый клубок наушников, скрывающихся в его толстовке.

Дергая за крючок в подушке, он сказал:

– Извини. Я не хотел тебя напугать. Просто – это мое имя, на которое ты смотришь. Я подумал, что будет забавно написать его таким образом. Однажды мама заставила меня пойти на курсы каллиграфии. Она думала, что это поможет мне справиться с моим дерьмовым почерком. – Набивка из подушки рассыпалась по полу, куда он ее стряхнул, и он добавил: – Но это не помогло.

Делейн убрала руку от сердца.

– Ты Нейт?

– К сожалению, – сказал он, самодовольно усмехаясь.

– Я Лейн.

– Я знаю. – Затем поспешно добавил: – Я не жуткий тип. Слышал, как ты и твои друзья разговаривали.

– Ты не жуткий, – повторила она, – и все же ты сидишь здесь в темноте один. Прости, но это определение понятия «жуткий».

Он сел и потянулся, почесывая макушку головы через капюшон.

– Справедливости ради, – сказал он, зевая, – когда я пришел сюда, было еще светло. И я поздоровался, когда ты только вошла, но не думаю, что ты меня услышала.

– Ох. – Она пошаркала носком ботинка по полу. – Да, наверное, не услышала. У меня не самый лучший слух.