Чердынец (СИ) - taramans - Страница 81

— Да где же веселый, уважаемый Игнатович?! Я не веселый — я озабоченный! А этот разговор — это озабоченность моя так вот выходит. Можно мы вернемся в гараж, мне кое-что посчитать нужно.

Мы вернулись в гараж.

— Устал я с тобой по стройке ползать! Вот же въедливый какой! Вроде фамилия — Долгов, а ведешь себя как самый последний — Абрамович! Чаю хочу! Будешь чай пить?

— Буду… и благодарен тоже буду. Только если не чифирь, — посмотрел я на деда.

— Не… какой чифирь, я свое уже отпил. Сердце барахлить стало. Так — купчик заварю.

— О! Это со всем нашим уважением! Заранее — благодарю!

Я устроился на верстаке чиркать и считать в блокноте, а Митин стал возиться с плиткой и чаем.

— Юрка! А не про тебя бабки языками мелют, что, дескать, чердынец в поселке поселился? — я, задумавшись в расчетах, поднял взгляд, прищурился и уставился глаза в глаза старику:

— С какой целью интересуетесь, гражданин?! — постарался добавить в голос этого — холодно-делового тона «людей в погонах».

— Ишь ты чё! — дед отвел взгляд, — вон оно как, значит!

Потом хмыкнул:

— Ну чисто — чекист столичный! Вражина красноперая!

— Да шучу я, шучу. Вы пошутили, и я посмеялся. Смех — он же жизнь продляет, не так ли? — и я снова уставился деду в глаза. Ну — шалю я так, шалю!

— Ты вот что… ты — это брось! Я уже давно у хозяина не был, и меня так на арапа не возьмешь! — но дед немного засуетился, разливая чай по алюминиевым кружкам. Интересно, что он такого вспомнил из своей жизни?

Чай был… это — не купеческий чай… это — к чефиру ближе гораздо!

— Есть чем погасить? — спросил я у деда.

— Вот, сгущенка. Привык я к ней, на Северах, понимаешь!

А хорошо так — со сгущенкой чаек пошел.

Мой взгляд остановился на каком-то щите у стены:

— А это что такое, Трофим Игнатович? — ткнул я рукой в щит.

— Так трансформатор же! Ток-то сам знаешь какой — прыгает и прыгает, то — еле лампочка горит, то — аж трещит все! Вот я и договорился тут… с людьми. Ну — и поставили мне шкаф этот!

Даже не знаю, во что это обошлось деду, но дело это — стоящее! Он прав — сейчас напряжение в сети скачет так, что только — ой! До конца семидесятых такая хрень будет продолжаться. Пока во всех углах города, в поселках не поставят трансформаторные будки! И телевизоров сейчас нет без обязательного для них — стабилизатора. В каждой квартире, в каждом доме!

А так — лепота! Запитать весь будущий дом отсюда, через трансформатор — и никаких проблем, не нужны никакие стабилизаторы! И сразу становится ясно — как мне организовать теплую воду в доме. А то уж я думал — газовый котелок в кухне ставить. Как в благоустроенных сейчас домах. А сделаю я — водонагреватель! Точнее — не я сам, конечно. Найду людей — пара ТЭНов, корпус из нержавейки — и душ, и в кухне вода теплая. Заипись!!!

Я еще раз оглядел мастерскую. Моя! Может сам и не буду здесь каждый день ошиваться, но — хай будэ, как небратья наши говорят!

— Игнатович! Мне на расчеты нужно день, а то и два. Рассчитать все, осметить — нужно маме и бате все красиво, и понятно преподнести. Через пару дней — приду. Может что еще — забыл? Да — наверняка что-нибудь забыл! И — последнее… Ну — чтобы представлять масштаб трагедии — сколько вы будет просить? А то какие-то странные люди говорят за восемь тысяч! Нет, я понимаю, что за пять — это обидно! Но за восемь? Это же — нелепица какая-то, согласитесь?

Дед развеселился:

— Эк ты на Шнейдера Леву сейчас похож был! Вот же — бывает ведь так, а? Был у меня приятель когда-то… Тоже — веселый был человек, с каких-то Лук, близ Бердичева. Ага! Жаль, мишка его потом съел, годе так в пятьдесят пятом!

— Ага! Марк Шнейдер был маркшейдер! Нет… в тех краях я не бывал. В Жмеринке там, или еще какой Щепетовке… А, в Бердичеве — нет. Ну что — до послезавтра? И я таки не услышал вашей цифры, Трофим Игнатович!

— Ладно, топай. Потом поговорим. А восемь тысяч я загнул, чтобы все, кому ни попадя ко мне не лезли.

Два дня я просидел за столом, считая, чиркая, перечеркивая. Когда уставал — выходил в свой спортзал. Потел до одурения, стучал в седло. Потом обливался водой из бочки, и снова садился за стол.

Если думал, что развяжусь с огородом и все — буду заниматься только домом, так хрен там! Да ту же воду таскать с башни — на полив. Двести литров — каждый день как с куста! А тут еще и баба Дуся — просекла фишку — и ей тоже — двести литров! Двадцать подходов с ведрами к башне!

А вечером после того, как солнце печь перестает — и полить натасканной водой огороды — и бабы Маши, и бабы Дуси. У бабы Маши-то — нормально все, а вот противненькая баба Дуся — постоянно — плохо полил: «Не пролил жа ничё!», то — перелил: «Все слил! Все залил! Вот жа ирад игде, рукажопай!».

Да в магазин сбегай, да еще чего-нибудь!

Вот снял мерки, почиркал на листе, подготовил размеры, эскиз — сходил заказал багажник на «Минск». По совету дядьки:

— Ты к этому придурку Максюте — не ходи! Он, конечно, сварщик-мастер, но характер — мудак же конченный! Да и пьет, как не в себя! Пообещает, а потом еще полгода за ним ходить будешь, обещанное забирать! Ты лучше к Ваське, его подсобнику иди. Тот вроде бы и молодой, но дело свое знает, и гонору у него такого нет. А так — пятерку ему дашь, да через пару дней и заберешь.

Забрал сделанное — а что, неплохо! Поручковались с молодым парнем, сделал зарубку в памяти — можно обращаться! Теперь — покрасить нужно!

И я знаю где! Топаю в электроцех, где трудятся любезные моему сердцу молодые красавишны — тетенька Надинька, Наталья, ну и Туркасова с ними же. Там у них все для покраски есть — и пульверы, и краска, и сушильный шкаф. Там же моторы разбирают, потом — выжигают; после того, как сменят обмотки и отремонтируют, соберут — красят и сушат, после покраски.

Прохожу цех разбора, потом — сборки, и захожу в цех обмотки.

— Здравствуйте, дорогие женщины! И уважаемые дамы, и юные леди! К вам я принес свою буйную голову, кручиной согбенную! К вам припадаю я, в надежде и ожидании! Подведете ли меня, иль развеете грусть-тоску и поможете в бедствие моем?

Женщины пожилые, не знакомые еще с Юркой Долговым после вселения в него чарталаха, смотрят с удивлением и некоторой опаской. Тетка и Наталья — хохочут, и даже Надя Туркасова — улыбается. Здесь трудится человек двенадцать женщин, но только трое названных мне близки.

— Что случилось у добра молодца? — певуче так поддерживает меня Наталья.

— Грусть-тоска меня снедает! Одолела молодца, лаца-дрица-гоп-цаца! — я еще и вприсядку что-то такое изобразил, похлопав ладонями по ляжкам-голяшкам и в итоге — завершил — на груди!

— Ох, Юрка! Артист! С тобой не соскучишься! — женщины веселятся.

— Ты толком говори, артист! — тетка подходит ко мне, улыбается.

Я показываю ей багажник, объясняю, что, мол, покрасить бы нужно. Она задумывается:

— Так это — не проблема! А вот в какой цвет-то? У нас же — либо шаровая, либо — кузбаслак, либо синий… А, нет — вроде бы зеленый еще есть!

М-да… незадача. Как-то все — не подходят к моцику. Останавливаемся на кузбаслаке.

Тетка приобнимает меня за талию:

— Пойдем! Я с мужиками договорюсь! — ну да, покраской женщины — не занимаются, вредно это и довольно сильно.

— Ты, балбесина, чего перед Натальей перья все распускаешь? — она ведет меня, негромко говорит, а сама, время от времени, щиплет за бок и — весьма больно! — думаешь это — незаметно? Сам черт-те что в голову себе вбил, и женщину — смущаешь! Что-то рано ты, Юрка, взрослеть начал. Я ведь люблю тебя, но — не выдержу, и Светлане все расскажу, вот — попомнишь!

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней:

— Надюша! Душа моя! — она удивленно поднимает брови и готова, кажется, возмутится такой фамильярностью, но я — опережаю ее, — вот неправа ты сейчас, не права! Я ведь… я и вправду уже не тот пацан, которого ты знаешь. Да ты и сама это чувствуешь, не так ли! А что — если она мне и правда — нравится?! Ну я ведь — не захожу за рамки, правда ведь? Я — просто шучу, клоунаду устраиваю. И да, ты мне тоже очень-очень нравишься! И хоть вот морду мне набей — не могу я к тебе относится, как к своей тетке! Ты ведь очень красивая молодая женщина, Надя!